— Я сейчас не могу говорить. Да. На работе. Всё хорошо, просто устал, — голос отца в коридоре звучал глухо, как будто он разговаривал не по телефону, а через стену.
Я приоткрыла дверь своей комнаты и выглянула.
Папа ходил туда‑сюда в полумраке, прижимая смартфон к уху и оглядываясь, будто наш двухкомнатный коридор мог подслушать его лучше меня.
— Сегодня не получится. Завтра. Да, завтра. Ладно, целую, — он тихо засмеялся, совсем не так, как обычно, и добавил: — Я тоже соскучился.
Это «целую» и этот смех поставили всё на свои места.
В конце он ещё и шепнул: «Я тебя люблю», — и только потом убрал телефон.
Я стояла в дверях и смотрела на спину человека, которого всю жизнь называла папой. А сейчас он казался каким‑то чужим мужчиной, который заблудился в нашей квартире.
* * * * *
Мы жили втроём: мама, папа и я. Обычная семья, без особых драм.
Папа — бывший военный, сейчас работает инженером на заводе. Строгий, но не тиран. Мама — бухгалтер, спокойная, мягкая.
У нас не было особой роскоши, но и голодными никогда не ходили. Я думала, что у нас всё более‑менее стабильно.
Месяца три назад папу будто подменили.
Он стал чаще задерживаться, но… как ни странно, повеселел. Раньше приходил домой мрачный, отмахивался на «как дела», садился за телевизор. А тут вдруг начал приносить цветы маме, шутить, что‑то напевать под нос.
Мама радовалась:
— Смотри, твой отец ожил. Может, премию дали или на работе разгрузили.
А у меня внутри шевелилось подозрение. Я не могла сформулировать, что именно, но чувствовала: дело в другом.
Той ночью я просто увидела и услышала то, о чем раньше только догадывалась.
Утром я специально встала пораньше, хотя обычно меня с кровати экскаватором не поднимешь.
Поставила чайник, нарезала хлеб, выложила паштет.
Папа удивился, зайдя на кухню в семь утра и увидев меня за столом.
— Ого, — приподнял бровь. — Доброе утро, жаворонок.
Потянулся, чтобы поцеловать меня в макушку. Я чуть отодвинулась.
— Не выспалась, — буркнула, намазывая хлеб. — Всю ночь не спала.
Он замер на секунду.
Я подняла глаза — в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на испуг.
— Кошмары? — осторожно спросил он.
— Можно и так сказать, — откусила бутерброд. — Знаешь, иногда слышно, как люди по ночам говорят.
Он отвёл взгляд, сглотнул.
— Мне на работу пора, — пробормотал, даже не притронувшись к еде. — Потом поговорим.
Через минуту хлопнула входная дверь.
Чуть позже мама, зевая, зашла на кухню:
— Илюша уже ушёл? Опять без завтрака. На работе, наверное, завал…
Я смотрела ей в глаза и понимала: пока рано. Сначала мне нужно самой разобраться.
Я никогда особенно не лазила по чужим телефонам. Но в тот день вечером, когда папа ушёл «в магазин за хлебом», а мама принимала душ, я взяла его смартфон с тумбочки.
Разблокировать оказалось проще простого: он ставил пароль «0000» и был уверен, что это «хитро».
В списке последних звонков было несколько незнакомых номеров. Один повторялся чаще других, рядом — зелёный сердечко‑стикер.
Я нажала на переписку в мессенджере.
Экран вспыхнул розовыми смайлами и сердечками.
«Любимая Лисёнок, не могу без тебя»
«Соскучился до безумия, счётчик дней до нашей встречи веду»
«Ну потерпи ещё немножко, я всё решу»
Меня слегка подташнивало.
В профиле — имя «Юля». Я открыла её аватарку: молодая женщина лет тридцати, светлые волосы, яркая помада, какое‑то кафе на фоне.
В голове быстро рисовалась картина: папа с «лисёнком» где‑то в обеденный перерыв, цветы, кафе, секретные сообщения.
Я сидела с этим телефоном в руках и думала только об одном:
- «Мама этого не переживёт».
- Сказать маме сразу и устроить сцену?
- Промолчать и сделать вид, что ничего не знаю?
- Или поговорить с «лисёнком»?
Третье показалось мне самым… честным, что ли.
Я не знаю, чем я тогда руководствовалась: желанием защитить маму, злостью на отца или какой‑то искаженной справедливостью.
Вечером папа снова куда‑то ушёл «на задержку», мама легла рано: у неё утром отчёт.
Я переписала себе номер «Юли», спрятала обратно.
Потом набрала тот самый номер уже со своего.
— Алло, — женский голос в трубке был весёлым, чуть удивлённым. — Да?
— Здравствуйте, — сказала я. — Это Юля?
— Да. А вы кто?
— Я — дочка Ильи Сергеевича. Лена.
На том конце повисла тяжёлая пауза.
Потом она тихо выдала:
— Понятно.
— Вы знали, что он женат? — спросила я прямо. — Что у него есть семья, я, мама?
Выдох в трубке был ответом.
— Я… догадывалась, — честно сказала она. — Но он всё время говорил, что между ними «всё кончено». Что живут как соседи, что… ради ребёнка.
Меня передёрнуло.
— У нас всё было нормально, — отрезала я. — До зимы, по крайней мере.
Пауза.
— Послушайте, — набрала я воздуха. — Я не собираюсь с вами ругаться. Мне… нужно с вами увидеться.
— Зачем? — в голосе Юли появилась настороженность.
— Хочу посмотреть вам в глаза и понять, что вообще происходит. И… кое‑что сказать. Это важно для всех.
Она помолчала секунды три.
— Завтра в обед, — сказала она. — Я работаю рядом с парком на Центральной. Бистро «Мандарин». Придёшь?
— Приду.
Я выключила телефон и легла, уставившись в потолок.
Сна не было.
* * * * *
На следующий день я прогуляла пары.
Сказала старосте через сообщение, что плохо себя чувствую, мама тоже на работе — контролировать особо некому.
Бистро «Мандарин» было почти пустым. За столиком у окна сидела она — в реальности выглядела старше, чем на фото. Уставшее лицо, но ухоженная, аккуратная.
— Ты Лена? — уточнила она.
— Да, — села напротив.
Пару минут мы просто молча смотрели друг на друга.
Потом она первой нарушила молчание:
— Я… могу представить, что ты обо мне думаешь. И, честно, мне тоже стыдно. Но… чувства такая штука, что…
— Можно без этого, — перебила я. — Я пришла не обсуждать «чувства».
Юля удивлённо моргнула:
— Ты… это к чему?
— У вас с ним… были разговоры? Про ребёнка? — спросила я, чувствуя, как краснею до ушей.
Она замялась, но кивнула:
— Были. Это вообще его мечта — сын. Он говорил, что давно хотел, но жена…
Она осеклась.
— Я понимаю, — сказала я. — Что вы там себе говорили, сейчас не моё дело. Но если… вдруг… такое случится, как он просит…
Я посмотрела ей прямо в глаза:
— Пожалуйста, не делайте ничего необратимого.
Она непонимающе моргнула.
— Ты сейчас о чём?
— О том, что… если вы забеременеете, не надо… — я замялась, подбирая слова, — избавляться от ребёнка из‑за него.
Тут она догнала.
— Ты думаешь, я уже беременна? — в её голосе мелькнула паника и какая‑то надежда. — Или… ты что‑то знаешь?
— Не знаю, — честно ответила я. — Я видела переписку. Я видела, как он «мечтает о сыне». И я знаю, как он умеет говорить. Он может сказать одно тебе, другое маме, третье себе.
Я сжала тест в пальцах:
— Решение всё равно будет твоим. Но, Юля… ребёнок — он твой, а не папин. И уж точно не мамин. Не принимай решение ради него.
Она смотрела на меня очень долго.
Потом тихо сказала:
— Ты странная девочка. Я думала, ты придёшь на меня наорать или волосы мне повыдёргивать.
— Хотела, — честно призналась я. — Но потом представила свою маму на твоём месте. И сама себя — на месте ребёнка.
Я поднялась:
— Я тебя не оправдываю. Но мстить ребёнку за то, что вы тут все накосячили… не хочу.
Через пару дней она написала: «Тест положительный».
Месяц я жила, как на мине.
Папа всё ещё играл в «идеального мужа»: носил маме конфеты, помогал мыть посуду.
Я смотрела на него и застревала где‑то между «ненавижу» и «ты же всё равно мой отец».
Юля пару раз отписалась:
«Рвало весь день, думаю, справлюсь»
«Пока решила оставить. Не знаю, правильно ли»
Я отвечала односложно: «Держись» или просто ставила плюсик.
Знала только я.
Маме говорить я не могла — она бы этого просто не вынесла.
Отца — тем более: не хотела давать ему шанс на ещё одну красивую речь про «ошибку».
* * * * *
Прошло полгода.
Беременность у Юли протекала неидеально, но критичного ничего не было.
Как‑то вечером, возвращаясь из школы, я увидела возле нашего подъезда женщину. Она стояла, опираясь на перила, и пыталась отдышаться. Беременный живот был такой, что мимо него не пройдёшь.
— Лена? — она подняла глаза. — Привет.
Это была она.
Я растерялась:
— Юля? Ты… чего здесь?
— К тебе, — она улыбнулась устало. — И… к вашей маме. Можно подняться?
Сердце ухнуло.
— Подождём папу…? — робко предложила я.
— Нет, — покачала она головой. — Папу… не надо. Я к вам с Натальей.
— С какой Натальей? — не поняла я.
В этот момент из‑за угла подъезда показалась мама.
С пакетом из магазина, в пуховике, волосы в хвост.
Увидела нас — и застыла.
Я ждала крика, сцены, чего угодно.
Вместо этого мама вдруг выдохнула:
— Значит, это вы…
Юля растерянно кивнула.
— Наталья Ивановна, здравствуйте, — еле слышно сказала она.
Я дернулась:
— Мама, вы знакомы?
Мама посмотрела на меня и неожиданно мягко улыбнулась:
— Пойдёмте на кухню, там поговорим. Здесь не место.
Оказалось, что всё это время мама знала.
— Я давно чувствовала, что у него кто‑то есть, — наливала она чай дрожащими руками. — Но не хотела верить.
Она посмотрела на Юлю:
— Илюша всё отрицал. Говорил, что просто «подруга по работе».
Потом он однажды пьяный проговорился про «мечту о сыне».
Я тогда… — она вздохнула, — я чувствовала себя помойкой. После рождения Лены мне делали тяжёлую операцию, больше детей я иметь не могу. Я ему об этом сразу сказала. И всё равно жила в ожидании, что когда‑нибудь он уйдёт к той, что сможет родить ему мальчика.
Юля молча слушала, поглаживая живот.
Вдруг она сказала:
— Если бы не Лена, я бы сделала… — запнулась, — то самое. Я испугалась. И его, и себя. Она одна из всех сказала: «Думай о себе, а не о нём».
Юля посмотрела на меня:
— Спасибо тебе.
Потом перевела взгляд на маму:
— Я понимаю, как это всё выглядит. И да, я виновата. Но ребёнок тут ни при чём.
Она достала из сумки конверт:
— Вот заключение врача, все анализы. Мальчик здоров. Я пришла не требовать, а… сказать, что не собираюсь забирать у вас мужа.
Мама удивлённо вскинула брови.
— Вчера мы с Ильёй расстались... — добавила Юля. — Я не хочу жить с человеком, который врал и мне, и вам. Алименты на ребёнка я, конечно, буду требовать. Но… жить с ним не собираюсь.
Тишина на кухне была плотной, как кисель.
— Вот оно как, — наконец сказала мама.
Папа узнал обо всём постфактум.
Юля его не предупреждала, мама с ним говорить не хотела.
Поздно вечером он влетел домой, красный, взвинченный:
— Это что за цирк вы тут устроили?! — заорал с порога. — Лена, ты к ней ходила, да? Всё ей выложила?
Мама вышла из комнаты, неожиданно спокойная:
— Илья, она к нам приходила. Сама. И мы с ней поговорили. Спокойно.
Он побледнел.
— Наташа, ты с ума сошла? — начал сбиваться. — Я же… я собирался всё тебе рассказать. Просто ждал подходящего момента. У нас с Юлей…
— У вас с Юлей теперь ребёнок и алименты, — перебила мама. — А у нас — мы с Леной. И свобода от вранья.
Она посмотрела на него твёрдо:
— Я подаю на развод. Подумай, где будешь жить. В этой квартире ты больше не живёшь.
— Лена, — он повернулся ко мне, — скажи хоть ты что‑нибудь. Ты же понимаешь, я тебя люблю…
Я смотрела на него и вспоминала: ночной коридор, шёпот «я тебя люблю» в чью‑то чужую трубку, Юлю с животом на лестнице, маму с пакетом из «Пятёрочки».
И сказала:
— Пап, я тебя любила. Очень. До тех пор, пока ты не начал одновременно играть в семью в двух местах.
Пауза.
— Я не хочу, чтобы ты пропал из моей жизни совсем. Но жить с тобой в одной квартире я тоже не хочу.
Он опустил плечи.
Через неделю он съехал к своему другу. Потом — в другой город, «начинать всё с чистого листа».
Сейчас прошло уже два года.
Я так же учусь в колледж, мама устроилась в небольшую фирму, ушла от той бухгалтерии, где её выжимали до последней капли.
Мы живём вдвоём, иногда к нам приезжает гость, из‑за которого у подъезда все бабушки оборачиваются.
Его зовут Рома, ему почти год.
Он смеётся, когда я подбрасываю его в воздух, и тянется ручками к маме, называя её «Тата».
Юля, когда рожала, позвонила первой именно нам.
— У меня, кажется, началось, — прошептала она в трубку. — Если вы не против… побудьте моей группой поддержки?
И мы были.
Папа о рождении сына узнал последним, по сообщению в мессенджере.
Юля показала мне:
«Не отвечай и не пиши мне больше, — написала она ему. — У тебя сын. Роман Ильич, вес 3 600, рост 56».
Он пару раз звонил, но она не брала.
Алименты теперь приходят как часы, по решению суда. На этом их связь пока исчерпана.
Мы с Юлей общаемся. Не могу сказать, что она для меня «вторая мама» или «лучшая подруга», но… она теперь часть нашей странной, перекрученной истории.
Иногда по ночам я думаю: а правильно ли я тогда сделала, когда пошла к Юле и сказала ей «родите»?
Может, моя мама была бы сейчас спокойнее, если бы не знала, что где‑то бегает доказательство папиного предательства?
Но потом Ромка приползает ко мне на ковёр, хватает за волосы и радостно орёт: «Ня‑ня‑ня!», и вся эта философия как‑то сама собой отступает.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...