Она почувствовала движение — не шаг, а скорее горизонтальное падение. Казалось, будто её протащили через ледяную воду, сквозь паутину, по поверхности чего-то липкого и шелестящего. В ушах сначала зазвенело, затем загудело, после чего стихло.
— Можно, — произнёс Касьян. Маруся открыла глаза и на мгновение забыла, как дышать. Они оказались в зеркальном коридоре. Вернее, в отражении бесконечного множества коридоров, переплетающихся и переходящих друг в друга, уходящих вверх, вниз и в стороны под невероятными углами.
Стены были полностью зеркальными, и в каждом из них отражался другой коридор, другой мир, другая жизнь. В одном из отражений Маруся увидела себя — седую и пожилую, с младенцем на руках. В другом — себя в гробу, покрытую цветами. В третьем — бегущую по пылающему полю.
— Не смотри, — схватил её за руку Касьян. — Это варианты возможных событий. Если слишком долго будешь смотреть, потеряешь себя. — Алёнка… — Она где-то здесь. Пошла безрассудно вслед за своим отражением. Нужно найти её, пока она не забыла, кто она.
— Что значит — забыла? — спросила Маруся. Касьян не ответил. Он шёл чуть впереди, а Маруся едва успевала за его длинными шагами. Здесь, в зеркальном мире, он двигался иначе: уверенно и быстро, словно наконец оказался в своей стихии.
— Ты бывал здесь раньше, — сказала она утверждающе. — Приходилось. Иногда голодные духи прячутся в зеркалах. Их приходится выковыривать. — Голодные духи? — Да. Это те, кто умер неправильно — с обидой или незавершённым делом. Они не могут ни уйти, ни остаться, поэтому блуждают между мирами, ищут щели.
Коридор раздвоился, а потом расщепился ещё на три. Касьян без колебаний выбирал повороты, словно читал невидимую карту, известную только ему. — Откуда ты знаешь дорогу? — След, — он указал вниз.
Маруся внимательно посмотрела на зеркальный пол. Там действительно были следы — не отпечатки ног, а светящаяся дорожка, слабая, едва заметная, но различимая. — Это душа Алёнки оставляет след, пока она себя помнит. — А если забудет? — Тогда она навсегда станет отражением.
Они шли долго или недолго — время здесь текло иначе, и Маруся не могла понять, прошёл ли час или ночь. След Алёнки то ярчал, то тускнел, ведя их через узкие проходы и высокие залы, где зеркала стояли друг напротив друга, бесконечно множа отражения.
В какой-то момент Маруся заметила, что они не одни. Сначала мелькнуло движение краем глаза, затем появился тихий шёпот, слова которого было трудно разобрать. Потом в зеркалах появились полупрозрачные силуэты — не её и не Касьяна, а размытые, скорченные фигуры, преследующие их по другую сторону отражений.
— Не оборачивайся, — предупредил Касьян. — И не отвечай, если позовут. — Кто это? — Те, о ком я говорил. Голодные. В этот момент из зеркала донёсся женский голос, жалобный: — Дочка… доченька, это ты? Маруся вздрогнула, но Касьян крепко сжал её руку. — Это не твоя мать. — Я знаю. Мама жива. — Они умеют подделывать голоса, вытаскивают их из памяти и используют.
Голос изменился на мужской, грубый, знакомый до боли: — Маруська, стерва, куда побежала? Вернись! Это был её отец, давно умерший, которого она боялась до двенадцати лет, когда его забрала лихорадка. — Не твоё дело, — ответила она в пустоту. — Я же сказал — не отвечай! Но было поздно.
Вокруг них зеркала взорвались не осколками, а тенями. Из стекла потянулись чёрные руки — десятки, сотни, а за ними и лица: искажённые, оплывшие, с пустыми глазницами и раскрытыми ртами.
Касьян оттолкнул Марусю за спину. — Держись! — Он развёл руки, не отпуская её ладонь, и произнёс слова на неизвестном ей языке. Они звучали тяжело и гулко, словно камни, падающие в глубокий колодец. Воздух дрожал, а тени шипели и отступали.
Но их было слишком много. Одна рука прорвалась сквозь отражение и схватила Марусю за щиколотку. Холод обжёг её, как кипяток. Она закричала, произнося имя: — Касьян!
Он обернулся, и его глаза вспыхнули настоящим огнём, жгучим багровым светом. Тень, которая держала Марусю, взвизгнула и рассыпалась серебряным пеплом, остальные же отступили, скрываясь глубже в зеркалах.
— Пойдём, — тяжело дышал Касьян. — Нужно уходить как можно скорее, они вернутся.
След Алёнки привёл их в место, отличающееся от остальных. Здесь не было коридоров, а был сад: яблоневый, цветущий и освещённый мягким золотистым светом, которого не встретить ни на рассвете, ни на закате. Воздух наполнял запах мёда и свежескошенной травы, а невидимые, но громкие птицы пели.
В центре сада стояла Алёнка, улыбаясь. Рядом с ней был мужчина — широкоплечий, русоволосый, с добрым и открытым лицом. Это был Степан Михалёв, но не совсем такой, каким Маруся его знала. Она видела его на ярмарке прошлой осенью: у настоящего был шрам на подбородке и щербинка между передними зубами. Этот же был идеальным, словно кто-то стер все недостатки оригинала.
— Алёнка! — воскликнула Маруся в отчаянии.
Подруга медленно повернула голову и с мутным, сонным взглядом, словно её разбудили посреди приятного сна, сказала: — Маруся? Откуда ты здесь? Тебе сюда нельзя, это наш сад, мы со Стёпушкой...
— Это не Степан, — шагнула Маруся ближе. — Это отражение, Алёна, обман. Вспомни — мы шли на мельницу гадать в святочную ночь, был снег...
— Снег? — с недоумением оглянулась Алёнка. — Какой снег? Сейчас лето. Стёпушка посадил мне яблоню, посмотри, как она цветёт...
Ненастоящий Степан положил руку на плечо Алёнке и улыбнулся Маруся — в улыбке не было угрозы, только пустота. — Она останется, — сказал он голосом, похожим на журчание ручья. — Здесь ей хорошо.
— Нет, ей будет плохо, — вмешался Касьян. — Через день или год она забудет, что была жива. Превратится в отражение без души, как ты.
— Душа — это боль, — сказал ложный Степан. — Здесь боли нет.
— Здесь ничего нет, — отрезал Касьян. — Ни боли, ни радости, только нескончаемый сон.
В этот момент Маруся отпустила руку Касьяна.
— Маруся, нет! — закричал он, но она уже шагала к подруге через цветущий сад, проходя мимо ненастоящего Степана, который смотрел на неё с пустотой.
— Помнишь, — сказала Маруся, беря Алёнку за руки, — как в детстве мы тонули в речке? Ты меня вытащила, я осталась тебе должна, а ты ещё посмеялась и сказала: «Потребую, когда выйдешь замуж. Помнишь?»
Что-то тронуло мутные глаза подруги.
— Я… и речка? — спросила она.
— Да. Холодная, быстрая. Меня унесло течением, а ты бросилась за мной. Потом бабки лечили нас хворостинами.
— Хворостинами, — повторила Алёнка. — Было больно.
— Да, больно. Потом мы убежали в сеновал и обе плакали. Клялись всегда выручать друг друга из беды.
Сад начал меркнуть, яблони теряли цвет и становились серыми, словно бумажными. Ненастоящий Степан открыл рот, и из него вырвался не голос, а скрип, похожий на звук ножа по стеклу.
— Ты вытащила меня, а теперь я вытаскиваю тебя, — сказала Маруся. — Пойдём домой.
Алёнка моргнула, потом заплакала: — Марусь… Маруська, где мы?!
— Потом объясню. Бежим!
Касьян уже был рядом, схватил обеих за руки. Сад осыпался, словно листья осенью, и на его месте открылась тьма: голодная, воющая и полная протянутых рук.
— Держитесь! — крикнул Касьян, и мир перевернулся.
Маруся очнулась от холода. Она лежала на полу мельницы, щекой касаясь мучной пыли, и смотрела на догорающие свечи. Рядом всхлипывала Алёнка — живая, тёплая и настоящая. За окном серело небо — не ночное, а предрассветное.
— Вернулись, — донёсся голос Касьяна сверху. — Все живы.
Маруся села, охнув от боли в затылке. Голова гудела, как церковный колокол, ноги не слушались. Она попыталась встать и чуть не упала, но чьи-то крепкие руки поддержали её.
— Касьян.
Теперь он выглядел иначе, бледнее, если это было возможно. Под глазами появились тени, а в глазах потух тот странный огонь, который она видела в Зазеркалье.
— Ты... — начала Маруся. — Всё в порядке?
— Буду, — усмехнулся он слабой улыбкой. — К следующей полночи оклемаюсь. Давно столько сил не тратил.
— Голодные духи?
— И они тоже. А переход с двумя живыми душами оттуда — непростое испытание.
Алёнка подняла голову и оглядела мельницу мутым взглядом.
— Маруся, — прошептала она, — мне снилось такое страшное и красивое... Сад с цветущими яблонями...
— Это не был сон, — села рядом Маруся и обняла подругу за плечи. — Но теперь всё хорошо. Мы дома.
— Почти дома, — поправил Касьян. — До деревни ещё две версты по снегу. А у твоей подруги ноги не держат.
— Я понесу её, — попыталась встать Маруся, но едва стояла на ногах.
— Сиди, — легко подхватил Алёнку Касьян, как пушинку. — А ты дойдёшь сама?
Маруся кивнула, хотя не была уверена.
Они вышли из мельницы в синие предрассветные сумерки. Снег перестал идти. Небо на востоке розовело, и первые солнечные лучи золотили вершины елей. Было тихо — так тихо, как бывает в святочное утро, когда мир ещё спит, и птицы молчат.
Касьян нёс Алёнку, прижав к груди, как ребёнка. Она задремала, уткнувшись ему в плечо, во сне казалась совсем юной — лет пятнадцати.
Маруся шла рядом, проваливаясь в снег по колено. Тело ныло, голова кружилась, но внутри царило странное спокойствие, словно что-то встало на свои места.
— Ты говорил, — начала она, — что я буду связана с тобой. Что это значит?
Касьян задумался.
— Ты будешь ощущать меня, знать, где я, жив ли я. А я — тебя. Это как невидимая нить, тонкая, но крепкая.
— И это навсегда?
— Нет. Можно разорвать, но для этого нужно... — он замялся.
— Что?
— Неважно. Не сейчас.
Продолжение https://dzen.ru/a/aaL9upAQRHcKFxa8
Автор Александр Бор