Юля стояла посреди коридора, глядя вслед удаляющемуся Максиму, и сжимала и разжимала кулаки, кусала губы, стараясь унять дрожь. Злость, унижение и дикая обида на этого мужика, который сначала пользовался ею, таскал по ресторанам, дарил подарки, а теперь, как только запахло жареным, вышвырнул её, распирала девушку.
— Ну, погоди, — прошептала Юля сквозь зубы, чувствуя, как с каждой секундой её решимость не проглатывать эту обиду молча, крепнет. — Погоди у меня, гад. Ты у меня попляшешь, я тебе устрою весёлую жизнь.
Она резко развернулась и, цокая каблучками, чуть не срываясь на бег, направилась обратно в отдел кадров, где её ждали рабочий стол, недоразобранные бумаги и, главное, коллеги, те самые женщины, с которыми она сидела бок о бок. Которые, конечно же, про неё с директором знали или догадывались, но молчали.
Она влетела в кабинет, даже не прикрыв за собой дверь и с порога, ещё не успев перевести дыхание, выпалила, глядя на трёх женщин, сидевших за своими столами с самым невинным видом.
— Представляете, девочки? — выкрикнула Юля, и голос её дрожал и срывался на фальцет, выдавая крайнюю степень возбуждения и обиды. — Меня только что уволили! Максим Сергеевич сказал, что я уволена, чтобы я собирала вещи и духу моего здесь больше не было! Вы представляете? Вот так, просто взял и вышвырнул, как собаку!
Женщины подняли головы от бумаг и уставились на Юлю с выражением, которое трудно было назвать однозначным: в их глазах читалась смесь любопытства и плохо скрываемого злорадства. Юльку было немножко жалко, хотя, если честно, она сама напросилась.
Старшая из женщин, грузная, с пышной седой причёской и тяжёлым взглядом, которую звали Елена Петровна и которая проработала в отделе кадров больше двадцати лет, перевидав на своём веку всякого начальства, тяжело вздохнула и, не поднимая глаз от разложенных перед ней ведомостей, ехидно произнесла:
— А ты чего хотела, Юленька? Чего ты, спрашивается, ожидала, когда шашни с Максим Сергеевичем заводила? Ты думала, он на тебе женится, что ли? Или в любовницы навечно возьмёт, пенсию будет платить за выслугу лет? Так не бывает, милая, не бывает. Он мужик видный, властью облечённый, а ты для него очередное развлечение. Ты уж извини за прямоту, но сама виновата, вот и получай теперь по полной программе.
Юля опешила от такого откровенного, хамского, как ей показалось, заявления, и глаза её, и без того блестевшие от подступающих слёз обиды и злости, расширились ещё больше, а на щеках выступили два ярких, лихорадочных пятна.
— Да, завела шашни! — выкрикнула она, тряхнув своей рыжеватой копной. — Завела, и что с того? Это моё личное дело, моя личная жизнь, и никто не имеет права меня за это увольнять, слышите, никто! Я свои обязанности выполняла исправно, ни одного нарекания не было. А он — раз, и под зад коленом! Это по какому такому праву, спрашивается? Это где это видано, чтобы за личные отношения увольняли?
Елена Петровна только головой покачала, глядя на разбушевавшуюся девчонку. Видно, так и не поняла Юлька, в какой серьёзный переплёт вляпалась, и рассчитывает на профсоюз.
— Права, говоришь? — иронично переспросила она. — А ты пойди, Юленька, в суд на него подай, если такая грамотная. Пойди, расскажи, как он тебя домой к себе водил, а теперь, значит, выгнал. Интересно, кто тебе поверит? У него положение, у него связи, а у тебя что? Только рыжие патлы да дыра на колготках, извини за грубость. Он тебя к такой статье подведёт, что ты потом рада будешь отделаться простым увольнением.
Другая женщина, помоложе, которая сидела за соседним столом и всё это время делала вид, что очень занята отчётами, хотя на самом деле каждое слово ловила с жадным любопытством, которое в ней боролось со страхом перед начальством и желанием узнать побольше пикантных подробностей, тихо, почти шёпотом, вставила:
— А что, Юль, а правда, что он тебя домой к себе водил? Прямо в квартиру, где жена и ребёнок маленький? Ну ты даёшь, подруга, совсем страх потеряла! Или у тебя крыша окончательно поехала?
— Да, водил! — с вызовом ответила Юля, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на торжество, несмотря на всю отчаянность ситуации. — Водил, да! И не один раз, а несколько! Я у него в квартире была, на его кровати лежала. Жена ему не нужна, что он меня любит, а её терпит только из-за ребёнка!
— Ох, дура, — простонала Елена Петровна и даже руками всплеснула. — Ну ты и дура, Юлька, я тебе прямо скажу. Ты до сих пор думаешь, что он тебя любит? Да он тебя теперь ненавидеть будет и сделает всё, чтобы ты с завода вылетела не просто так, а с волчьим билетом, вот что я тебе скажу!
— А мне плевать! — запальчиво крикнула Юля, хотя в глубине души уже понимала, что Елена Петровна, скорее всего, права. — Мне плевать на него и на его жену, и на его завод этот проклятый! Я себе другое место найду, получше этого. Я ещё покажу всем, на что способна!
— Ага, найди, — ехидно хмыкнула женщина с тёмными волосами, которую звали Верой, и на лице её появилось выражение плохо скрываемого злорадства. — Найдёшь, как же, держи карман шире. Особенно, если тебя по статье уволят.
Юля не могла больше сдерживать слёзы и заплакала, размазывая по щекам тушь.
Вера налила в гранёный стакан воды и, подойдя к Юле, молча сунула его девушке в руку. Юля взяла стакан, сделала несколько жадных глотков, расплескав половину на свою блузку.
Елена Петровна, видя, что страсти понемногу утихают, что Юлька уже не орёт, поднялась со своего места, одёрнула строгий тёмно-синий пиджак.
— Ладно, девки, — сказала она, обводя взглядом своих коллег. — Пойду я. Что-то голова разболелась, пойду проветрюсь маленько. Юлька, ты это, не убивайся так сильно, всё перемелется, мука будет. Жизнь она, она длинная, всякое в ней бывает.
Она вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь, и, не спеша направилась по длинному коридору в сторону бухгалтерии, предвкушая, как она сейчас зайдёт, как сядет на свободный стульчик рядом со столом своей двоюродной сестры и будут обсуждать эту дуру Юльку, директора, его жену и всё, что с этим связано.
И понеслось, покатилось по заводу, как снежный ком, обрастая новыми подробностями, новыми деталями, новыми, самыми невероятными домыслами, которые рождались в головах людей, любящих почесать языки и обсудить чужую жизнь.
Шептались в цехах, перешёптывались в столовой за обедом, обсуждали в курилках, и даже в проходной, вечером, когда вахтёрша проверяла пропуска и сумки, можно было услышать обрывки фраз: что директора застукали с любовницей прямо на месте преступления, что жена его устроила ему грандиозный скандал при всём честном народе.
Людмила Степановна, конечно же, не могла остаться в стороне от этого всеобщего поветрия, от этого заводского зуда, который передавался, казалось, по воздуху. Она работала в своём цеху, проверяла качество деталей, следила за станками, делала замечания нерадивым работникам, но краем уха, волей-неволей слышала, как всё время звучало имя директора, имя Юльки. И эти обрывки фраз, эти полунамёки, эти многозначительные вздохи и ухмылки складывались в общую картину, которую она, в общем-то, и так уже знала, потому что была свидетельницей скандала в кабинете директора, когда Тамара ворвалась на совещание и устроила мужу разнос при мастерах цехов.
Воспоминание об этом было неприятным, хотя сама Людмила не сделала ничего плохого, просто сидела и смотрела, как жена директора унижает его при подчинённых, как она кричит, как у неё трясутся губы и текут слёзы, смешанные с яростью и обидой.
И теперь, дорабатывая последние минуты своей смены, Люда всё время думала об одном: говорить или нет Оле про всё, что случилось на заводе? С одной стороны, вроде бы и нечего ей об этом знать. Зачем бередить старые раны, зачем напоминать о Максиме Сергеевиче? Оля в последнее время вроде бы поуспокоилась, перестала возвращаться поздно вечером с безумными глазами, стала более домашней, более спокойной. Вообще, похоже, начала потихоньку выкарабкиваться из той страшной ямы, в которую сама себя загнала. Зачем же сейчас сыпать соль на открытую рану?
А с другой стороны, думала Людмила, идя по вечернему городу, который уже понемногу затихал после дневной суеты, готовясь к ночи, с другой стороны, Оля не ребёнок. Она взрослая женщина и имеет право знать, что происходит с человеком, который сломал ей жизнь. Может быть, это унижение, которое переживает Максим, поможет Оле окончательно от него отлепиться, поможет понять, что он не стоит ни её слёз, ни её страданий, ни её бессонных ночей. Что он обыкновенный мужик, который думает только о себе, о своих удовольствиях, а на других ему плевать с высокой колокольни.
Так, в сомнениях и раздумьях, Людмила дошла до своего дома, поднялась в квартиру, уже предвкушая, как она сейчас скинет надоевшие туфли и наденет мягкие тапочки.
Но, войдя в прихожую, она застала там Олю, которая пришла домой намного раньше обычного и уже успела переодеться в халатик, что Людмила купила ей на рынке. Оля выглядела спокойной, даже умиротворённой, и, увидев в руках у Людмилы Степановны пакет из продуктового магазина, заглянула внутрь, перебирая купленное своими тонкими, почти прозрачными пальцами.
— Ой, Людмила Степановна, — сказала Оля с таким искренним интересом, которого женщина не слышала в её голосе уже очень давно, — вы печёнку купили, да? А хотите, я её сейчас пожарю к ужину, с луком? Я умею, правда, у меня вкусно получается. Можно картошечки отварить или подливку из печёнки сделать..
Людмила, глядя на живость девушки, почувствовала, как у неё от сердца отлегло.
Вот она, настоящая Оля, которую она успела узнать за время работы на заводе — с живыми глазами, с желанием сделать что-то обычное, человеческое, а не та затравленная, безумная тень, которая шаталась по городу и стояла под чужими окнами.
— Лучше пожарь, Оля, — улыбнулась женщина, скидывая с ног туфли и с наслаждением втискивая ступни в мягкие, стоптанные тапочки. — Пожарь. Устала я сегодня, что-то сил совсем нет. А я пока сполоснусь и ужинать сядем.
Оля кивнула и, ловко подхватив пакет, упорхнула на кухню, откуда через минуту уже донесся стук ножа по разделочной доске и шипение масла на разогретой сковородке.
Люда постояла ещё немного в прихожей, прислушиваясь к этим звукам, и пошла в ванную, решив, что точно ничего не скажет Оле. Ни за что не скажет, чтобы не разрушать этот хрупкий, только что зародившийся мир и впускать сюда заводской скандал, всю ту грязь и сплетни. Пусть для Оли Максим Сергеевич Севастьянов останется в прошлой жизни, которая для неё закончилась в ту страшную ночь, когда она оставила своего ребёнка у дверей роддома. Пусть живёт настоящим, радуется простым вещам, жарит печёнку.
Люда приняла душ, с наслаждением подставляя лицо тёплым струям, надела свой любимый халат и вышла на кухню, где печёнка уже распространяла дразнящий запах, от которого сразу же засосало под ложечкой.
Оля переворачивала кусочки печёнки лопаткой, следя, чтобы они не подгорели и равномерно прожарились со всех сторон, а рядом, на соседней конфорке, в маленькой кастрюльке, варилась картошка.
— Садитесь, Людмила Степановна, — сказала девушка, оборачиваясь и улыбаясь. — Сейчас готово будет.
Они сели за маленький кухонный столик, накрытый старой клеёнкой в цветочек, и принялись за ужин. Людмила с аппетитом уплетала печёнку, нахваливая Олину стряпню.
— А что, — вдруг спросила Оля, — как на заводе дела, Людмила Степановна? Всё нормально?
Она спросила и тут же внутренне замерла. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь, и Оля только пожала плечами, стараясь придать своему лицу самое безразличное выражение, на которое только была способна,
А у Людмилы, как назло, в эту самую минуту язык так и чесался рассказать всё, что она видела и слышала, поделиться новостью, которая жгла её изнутри. И она, не подумав, выпалила, глядя куда-то в сторону, на занавеску, колышущуюся от лёгкого сквозняка из приоткрытого окна:
— Ой, Оля, и не спрашивай. На заводе сейчас только и разговоров, что о Максим Сергеевиче. Достукался, что называется, догулялся. Теперь весь завод на ушах стоит, все только и обсуждают, как его жена на совещание ворвалась и такой скандал закатила, что мама не горюй. А всё из-за новой девчонки, из-за Юльки рыжей, которая с ним крутила. Еще одна дурочка повелась на нашего директора.
Она выпалила это и тут же прикусила язык, но было уже поздно. Людмила с ужасом посмотрела на Олю, ожидая, что сейчас в её глазах снова появится тот самый лихорадочный блеск, что она сорвётся с места и побежит куда-то.
Но Оля сидела, как каменная, и смотрела на Людмилу Степановну своими огромными, тёмными глазами, и в них, к удивлению женщины ни отчаяния, ни того безумного огня, которого она так боялась. В глазах Оли горело злорадное любопытство, какая-то нездоровая, мстительная радость от того, что у него, у этого человека, который сломал ей жизнь, теперь тоже всё плохо.
— Что, что там случилось с Максимом? — переспросила Оля, и голос её прозвучал глухо. — Расскажите, Людмила Степановна, пожалуйста, раз уж начали.
Люда замялась, но ещё раз внимательно вглядевшись в лицо девушки и не увидев там никаких тревожных признаков, решила, что хуже уже не будет, что Оля должна понять, что он не стоит её страданий.
— Ой, да что там рассказывать, — махнула женщина рукой. — Жена у директора, видно, с характером. Заявилась прямо на совещание, ворвалась, как фурия, и давай орать, что он любовницу в дом водил, пока она с ребёнком в больнице лежала.
Оля слушала, не перебивая, и лицо её оставалось совершенно спокойным, только в глубине глаз, в самой их глубине, плясали какие-то странные, нехорошие огоньки, которые Людмила Степановна, к счастью, не замечала, увлечённая собственным рассказом и переживаниями по поводу того, правильно ли она делает, что всё это выкладывает.
— А теперь весь завод только об этом и судачит, — продолжала женщина, уже не в силах остановиться, — и в цехах, и в столовой, и в курилках, везде одно и то же: директор, мол, с любовницей попался, жена его прилюдно опозорила, развод теперь, наверное, будет.
Оля почти безразлично кивнула, и принялась молча собирать со стола грязную посуду, складывая тарелки одну на другую, унося их в раковину. Включила воду и принимаясь мыть, с каким-то ожесточением натирая каждую тарелку губкой.
Людмила смотрела на неё и не знала, что думать. Вроде бы Оля вела себя совершенно спокойно, никаких истерик, никаких слёз, никаких попыток куда-то бежать. Может, и правда, всё обойдётся, может, эта новость, наоборот, поможет ей окончательно перечеркнуть прошлое?
— Я, наверное, прогуляюсь немного, — вдруг сказала Оля, выключив воду и вытирая руки о висевшее на крючке полотенце. — На улице так хорошо, тепло. Посижу на лавочке во дворе, подышу воздухом, а то что-то душно в квартире.
Людмила Степановна хотела было возразить, что уже поздно, что нечего одной шастать по вечерам, но, взглянув на Олю, на её спокойное лицо, на её лёгкое цветастое платье, которое так шло к её тёмным волосам и бледной коже, промолчала. В конце концов, она не имеет права держать девушку взаперти. Оля взрослый человек и сама решает, куда ей идти и когда возвращаться.
— Иди, конечно, — сказала она. — Только долго не сиди, а то вечера хоть и тёплые, а всё равно сыростью тянет, простудиться можно.
Оля кивнула, взяла с вешалки лёгкую кофточку, накинула на плечи и вышла за дверь, бесшумно прикрыв её за собой.
Выйдя из подъезда, она постояла немного, вдыхая тёплый вечерний воздух. В голове, как заезженная пластинка, крутились слова Людмилы Степановны про скандал, про развод. Значит, у него всё плохо! Значит, его жена устроила разнос при всех. Значит, он сейчас, наверное, злой, униженный, растерянный. И эта его любовница, эта рыжая дура тоже получила по заслугам.
Оля глубоко вздохнула и, приняв какое-то решение, твёрдым шагом направилась не к лавочке во дворе, как обещала, а к автобусной остановке. Ей нужно было это видеть! Нужно было своими глазами увидеть, что у него всё плохо, что он страдает, что его счастливая, благополучная жизнь дала трещину. И пусть она, Оля, не сможет ничего изменить, пусть не вернет себе ребенка, но хотя бы это маленькое, мстительное удовольствие себе позволит. Посмотрит на его унижение, порадуется его беде.
И вновь Ольга стояла возле дома Максима Сергеевича Севостьянова! И вновь заметила неопрятного мужика, которого недавно прогнал Максим.
Мужик на этот раз не терся возле подъезда, он прятался рядом с детской площадкой и курил вонючую папиросу, щурясь на вечернее солнце своими мутными, заплывшими глазками.
Оля хмыкнула, заметив, что мужик этот смотрит не куда-нибудь, а именно на тот подъезд, где жил Максим.
«Интересно, — подумала она, — чего он тут ошивается? Явно же кого-то высматривает».
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...