Михаилу Ножкину шел четвертый год, когда началась война. Отца, Ивана Петровича, призвали в первые же дни. Мать, Клавдия Гавриловна, работала операционной сестрой и уходила в госпиталь затемно, а возвращалась, когда сын уже спал.
— Клавдия, с ума сошла? Срывайтесь, пока поезда еще идут на Урал! Там хоть хлеб есть и тихо, - уговаривали ее соседи, когда началась паника и эвакуация.
— А здесь кому помогать? - тихо отвечала женщина. — Без нас Москва не выстоит, и мы без не тоже.
Так они и остались в промерзшей, но не сдавшейся Москве.
В пять лет Миша впервые вышел на сцену. Правда, это был закуток между койками в палате госпиталя, а публикой — раненые бойцы. Мальчик забрался на табурет, глянул на дяденьку, у которого вместо глаз были только белые бинты, и запел.
Пел про то, как "если завтра война", и про то, как "наша армия родная" разобьет врага. В палате было тихо. А когда закончил, один из бойцов без руки зааплодировал здоровой ладонью по тумбочке, а забинтованный дяденька заплакал. Сквозь повязки было видно, как дрогнули его щеки.
— Артистом будет! - гремело по госпиталю после каждого Мишиного выступления.
Санитарки вытирали слезы кончиками косынок, раненые стучали кружками по тумбочкам, а повариха тетя Паша однажды даже выдала ему лишний черпак баланды — "за талант".
Но сам Миша к этим разговорам относился скептически. Ну, артист и артист. Подумаешь. Песни петь — не станки точить. Вот его старший брат Володька, тот да, настоящий человек. Ему только тринадцать, а он уже который месяц вкалывает в заводском цеху. Встает затемно, приходит затемно, руки все в масле и металлической пыли. Уважаемый человек.
Мишке же до станка надо было еще дорасти, а пока жизнь крутилась вокруг других жизненно важных вещей. С утра, проводив маму и брата, мальчишка оставался главным по хозяйству.
А хозяйство было то еще.
Сначала нужно было отстоять за хлебом, мукой и керосином. Ребенок вставал в хвост затемно, вбивая озябшие кулаки в рукава старого Володькиного ватника. Очередь жила своей жизнью: тут переругивались тетки, тут кто-то терял сознание от голода, тут шептались про последние сводки с фронта.
— Мальчик, ты без матери? - спрашивала какая-нибудь сердобольная старушка.
— Я за маму, - отвечал тот басом, чтобы звучать солиднее. — У нее карточки. Она в госпитале раненых спасает.
— Святой ребенок, - вздыхала старушка, и очередь чуть подвигалась, пропуская его поближе к заветному окошку.
Потом были дрова. Точнее, их поиски. Война научила Мишу видеть их там, где обычный человек видел мусор. Сломанный стул? Дрова. Старый забор? Дрова. Обгоревшая балка? Дрова. Он таскал все, что мог унести, в свою железную буржуйку. Растопить ее, не спалив при этом остатки драгоценных дров, было целым искусством.
Вечером, когда темнело, Миша ставил на печурку чайник. Воды наливал ровно столько, чтобы хватило всем: маме кружка кипятка, чтобы отогреть руки после операций, Володьке кружка покрепче, чтоб согреться после цеха, себе — полкружки... мал еще.
Когда в скважине замка начинал ворочаться ключ, паренек замирал. Свои. Живые.
— Ну как ты тут, командир? - спрашивала мама, падая на табурет и снимая промерзшие ботики.
— Нормально, - бурчал Миша, пододвигая к ней дымящуюся кружку. — Чайник горячий. И дров на завтра припас.
Клавдия Гавриловна молча гладила его по вихрастой голове. Она редко говорила ему "ты у меня молодец" или "ты мой герой". Просто пила свой кипяток и смотрела на сына. А Миша чувствовал себя так, будто только что наточил целую гору деталей на станке. Или спел для самой благодарной публики в мире...
Окончив школу, Ножкин рассуждал просто: артисты, конечно, люди хорошие, но кушать хочется каждый день. А кормит, как известно, не сцена, а работа. Поэтому подал документы в строительный техникум Моссовета. Страна восстанавливалась после войны, рабочих рук не хватало, а уж грамотных строителей тем более.
Техникум дал ему путевку в жизнь. Сначала Михаил работал на стройке мастером. Но довольно скоро толкового парня заметили и предложили ему должность прораба.
— Ножкин, ты почему смету до сих пор не сдал? - наседал на него начальник участка.
— Так бетон вчера не вовремя привезли, пришлось разгружать вместе с бригадой. Сами понимаете, не до бумажек было, - оправдывался Михаил.
Хотя в глубине души понимал: смета не сдана совсем по другой причине. Всю ночь он дописывал очередные стихи и просто проспал.
Стихи писались сами собой. Строчки приходили в голову на стройке, когда грохотала бетономешалка, в метро по дороге домой, а чаще всего ночью, когда город затихал. Он садился за стол, чиркал огрызком карандаша по обрывкам бумаги и выплескивал то, что накопилось. О войне, о людях, о жизни...
Однажды один из приятелей затащил его в ДК.
— Миш, слушай, тут такое дело..., - заговорщицки начал он. — Есть тут студия при Театре эстрады. Там ребята собираются, сценки играют, стихи читают. Ты же в школе на всех вечерах выступал. Пойдем, а?
— С ума сошел? - отмахнулся Михаил. — У меня объекты, планы, люди, в конце концов. Какая студия?
Но все же решил попробовать.
Теперь его день выглядел так: утром стройка, планерка, приемка работ. Вечером студия, этюды, сценическая речь, разбор ролей. Ночью — стихи. Спать было некогда, да и не хотелось.
Через год такого ритма жизни Ножкин понял: стройка стройкой, а душа просит другого. И поступил на вечернее отделение студии при Театре эстрады. Теперь все встало на свои места. Днем он продолжал работать прорабом, а вечерами грыз гранит театральной науки.
Почти сразу Михаила начали выпускать на сцену. Сначала в массовках, потом с небольшими номерами. А уж когда пригласили в Москонцерт имя Ножкина замелькало на афишах. Сатирические новеллы, баллады, монологи он писал сам и сам же исполнял.
Через пять лет после начала сценической карьеры артист созрел для сольной программы, назвав ее «Шут с тобой». Премьера прошла с успехом. Зал хохотал, аплодировал стоя. Казалось бы, вот она, вершина. Ан нет.
— Ножкин, зайдите, - раздался однажды сухой голос из кабинета начальства.
Михаил зашел. Начальник Москонцерта сидел за столом, барабаня пальцами по стеклу.
— Вы, Михаил Иванович, артист талантливый. Это мы ценим... Но программа у вас... как бы это помягче... своеобразная.
— ???
— Не все нам нравится. Вы там про жизнь говорите, про людей. А надо про партию, про достижения. Про то, как мы строим светлое будущее. А у вас сплошной быт и какие-то проблемы.
— Так я про то и пишу, что вижу... - начал было Михаил.
— Ну вот идите и пишите, Шут вы наш,- неожиданно жестко оборвал начальник. — Только уже не от Москонцерта. Вы уволены!
Продолжение истории о личной жизни Михаила Ножкина уже готово и будет выложено на канале в ДЗЕН. Чтобы не пропустить, рекомендую подписаться на Телеграм канал, где я своевременно информирую о выходе нового материала.
ЕЩЕ НА КАНАЛЕ: