Дарья Десса. Авторские рассказы
Предупреждение
Июльская жара в тот день стояла особенная – липкая, тягучая, как растопленная смола. Воздух словно загустел и не желал двигаться. Даже в тени было нечем дышать: духота обволакивала, давила на виски, превращала каждый вдох в маленькое усилие. Небо с утра было голубым и чистым, но к полудню у горизонта начали собираться тёмные громады облаков – такие плотные, фиолетово-серые, что даже смотреть на них было немного тревожно. Они наплывали медленно, торжественно, как что-то неотвратимое, и в их движении было что-то завораживающее и пугающее одновременно.
Я обожаю велосипедные прогулки, особенно летом, особенно когда удаётся вытащить на них Мишку и Артёма – моих племянников, которые в обычные дни не отлипают от телефонов и приставок. Мишке девять лет, Артёму двенадцать, и убедить их выйти на улицу иногда сложнее, чем объяснить коту необходимость водных процедур. Но в тот раз мне удалось. Я пообещала мороженое на обратном пути – это всегда работает безотказно.
Мы выехали ещё с утра, пока не наступила настоящая жара. Я заехала за ними на велосипеде – мой старенький красный «Стелс», верный друг уже лет семь, – и мы втроём покатили в лесопарк. Артём на своём новеньком горном велосипеде с двадцатью одной передачей немедленно умчался вперёд и время от времени снисходительно оглядывался, поджидая нас. Мишка ехал рядом со мной, болтал не умолкая: про школьный поход, про новую видеоигру, про то, что сосед выпустил кошку погулять, она же, глупое животное, залезла на дерево, и её пришлось снимать всем двором.
– Мишка, – сказала я, – ты вообще когда-нибудь замолкаешь?
– Нет, – ответил он совершенно серьёзно.
Лесопарк, куда мы приехали, я знаю наизусть: каждый поворот, каждую горку, каждое дерево. Это большой старый лесной массив на окраине города, с запущенными прудами, с аллеями, засаженными ещё при царской власти, с велодорожкой, которую провели лет десять назад и которой явно гордились, потому что она ровная и широкая, с нанесёнными на асфальт стрелочками и знаками. По выходным здесь всегда народ – мамы с колясками, пенсионеры на лавочках, дети на самокатах, – но в тот день из-за надвигающейся грозы людей было заметно меньше обычного. Нам это нравилось: можно было ехать не оглядываясь, не притормаживать на каждом шагу.
Мы успели намотать приличный круг. Проехали мимо прудов – вода в них была тёмной, почти чёрной под грозовым небом, и от неё пахло тиной и предстоящим дождём. Проехали мимо старой беседки, где какой-то дедушка в соломенной шляпе читал книжку с таким видом, будто гроза его не касается. Проехали мимо детской площадки, уже пустой. К тому моменту, как мы добрались до моего любимого участка – там, где велодорожка идёт вдоль старых лип и дубов, – я уже чувствовала, что пора остановиться. Духота давила, ноги устали, а Мишка уже минут двадцать не переставая объявлял, что умирает, и если это случится, вся вина будет лежать на мне – довела ребёнка.
Скамейка стояла под огромным дубом – тем самым, который я приметила ещё в первый раз, как только приехала в этот лесопарк. Исполинское дерево, настоящий великан: крона раскинулась метров на двадцать во все стороны, ствол такой широкий, что нам втроём не обхватить, кора тёмная, в глубоких бороздах, с наростами и трещинами, хранящими в себе годы и годы. Под такими деревьями думается иначе – медленнее, глубже, как будто время здесь движется по-другому. Я всегда это чувствовала. Скамейка под ним была крепкая, деревянная, со спинкой и фигурными боковинами – из тех, что ставили ещё давно, основательно, на совесть. Тем удивительнее, что ее до сих пор сих пор никакие вандалы не разгромили.
Я прислонила велосипед к стволу, бросила рюкзак на сиденье и плюхнулась рядом с облегчением.
– Всё, – объявила торжественно. – Мы заслужили печенье.
Мишка немедленно полез в рюкзак с таким энтузиазмом, будто там было спрятано сокровище. Артём взял печенье, откусил и стал жевать с достоинством – он в последнее время очень старается вести себя как взрослый, что у него получается примерно раз в час. Мы болтали ногами, переговаривались ни о чём: Артём хочет новую модель велосипеда, у Мишки на следующей неделе поход, мама обещала шашлыки на даче, только бы не дождь. Обычный летний разговор, лёгкий и бессмысленный, как пух тополя. Хорошо было. Спокойно.
Вот только дышать всё равно было тяжело. Я подняла голову и посмотрела на небо – тучи за это время приблизились заметно, и их нижний край приобрёл тот странный зеленоватый оттенок, который всегда предвещает что-то серьёзное. Воздух был плотным, неподвижным. На коже выступила испарина – не от жары, а от этой особенной предгрозовой тяжести, которую я всегда ощущаю как лёгкое давление внутри грудной клетки.
– Скоро будет гроза с ливнем, – сказала я.
– Ну и пусть, – ответил Мишка, – мы не сахарные.
– Точно не сахарные, – согласилась я, – но молния не разбирает.
– Тётя Даша, ты такая пессимистка, – вздохнул он с видом умудрённого жизнью человека.
Именно в этот момент я его и увидела.
Ворон появился ниоткуда. Только что его не было – и вдруг он просто стоял на дорожке в метре от скамейки. Крупный, иссиня-чёрный, с мощным изогнутым клювом и блестящими, очень живыми глазами – не бессмысленными птичьими глазами-бусинами, а именно живыми, со взглядом, в котором было что-то пронзительное и внимательное. Он смотрел прямо на меня. Именно так – я в этом уверена так же, как в том, что сижу сейчас и пишу эти строки.
– Ой, ворон, – сказала я вслух.
Мишка обернулся. Артём тоже посмотрел.
– Где? – спросил Мишка.
– Вот же, прямо перед нами. – Я кивнула в сторону птицы. – Видите?
Мальчишки переглянулись и пожали плечами. Артём что-то сказал про погоду, Мишка захрустел вторым печеньем. Ворон стоял и смотрел на меня, и я подумала, что мальчишки просто смотрят немного не туда – ну, бывает.
Потом птица начала каркать.
Не тихо, не лениво – резко, требовательно, как сигнальная сирена. Один раз, другой, третий – с нарастающей настойчивостью, как будто каждый следующий крик был чуть громче предыдущего. Ворон при этом переступал с ноги на ногу, подпрыгивал, делал маленькие шаги в мою сторону. Мальчишки никак не реагировали. Мишка болтал ногами и жевал печенье. Артём рассматривал своё колесо.
Я решила, что птица голодная. Взяла печенье и бросила прямо перед ней. Ворон даже не посмотрел на угощение. Прошёл мимо него, как мимо пустого места, и закаркал ещё громче. Теперь он был совсем близко – почти у моих ног, – и смотрел на меня снизу вверх с таким выражением, которое не могу описать иначе как требовательным. Он явно чего-то от меня хотел. Наскакивал, чуть ли не касался клювом моих кроссовок, и в его поведении не было ничего похожего на просьбу о еде. Это было что-то другое.
Я почувствовала беспокойство. Не панику, не страх – просто тихое, настойчивое ощущение, что нужно сделать что-то прямо сейчас. Иррациональное чувство, которое невозможно обосновать, но которое иногда оказывается важнее любой логики. Я слышала его много раз в жизни и научилась к нему прислушиваться – особенно после одного случая на дороге, когда что-то заставило меня притормозить перед перекрёстком, хотя у меня был зелёный, и в ту же секунду мимо на огромной скорости пронёсся автобус, не заметивший светофора.
– Ладно, – пробормотала я тихо. – Поняла тебя.
– Что? – спросил Мишка.
– Ничего. Едем.
– Как едем? – Он посмотрел на меня с настоящим возмущением. – Мы только сели! Я ещё даже не отдохнул!
– Встаём, – сказала я, уже берясь за рюкзак. – Поехали. Нечего рассиживаться, дождь вот-вот начнётся.
– Но ты же сказала, что мы перекусим!
– Мы перекусили. Вставай, Мишка.
Он поныл ещё несколько секунд – это его фирменный способ выразить несогласие, – но встал. Артём, который привык к моей непоследовательности и вообще относится к жизни философски, молча взял велосипед. Я посмотрела на ворона – он стоял и смотрел на нас, пока мы собирались. Не каркал больше. Просто наблюдал.
Мы сели на велики и тронулись. Сначала медленно – нажали на педали, выехали на дорожку, начали набирать ход. Проехали метров пять. Может, чуть больше. Ветер пришёл внезапно – сначала это был просто быстрый горячий порыв, который взъерошил мне волосы и тряхнул листья над головой. Потом усилился: резкий, злой, настоящий. Руль дёрнулся у меня в руках. Мишка что-то крикнул.
А потом – звук. Я слышала его очень отчётливо и запомнила на всю жизнь: сначала долгий низкий треск, будто что-то разрывалось изнутри, потом глухой влажный удар – тяжёлый, мощный. Как будто что-то огромное упало с большой высоты. Я затормозила. Обернулась.
Скамейки больше не было. Вместо неё – огромная ветвь дуба, которая лежала поперёк того места, где мы только что сидели. Не сучок, не отросток – настоящая ветвь, длиной метра три, толщиной в мою руку у основания, с листьями, с боковыми отростками, с такой массой, что крепкие доски скамейки разлетелись в щепу. Спинка переломилась пополам. Сиденье разбилось на несколько кусков. Вокруг валялись щепки, листья, куски сырой коры. На асфальте расплылась свежая чёрная рана – след от удара.
Я стояла и смотрела на это несколько секунд, прежде чем смогла пошевелиться.
– Ничего себе, – произнёс Артём очень тихо.
Мишка молчал. Он смотрел на обломки с открытым ртом, и в его глазах я увидела ужас – не наигранный, а тихий и настоящий.
– Тётя Даша, – сказал он наконец. – Мы же только что там сидели.
– Да. Сидели…
Простояли молча, наверное, с минуту. Смотрели на разбитую скамейку, на ветку, на то место, где некоторое время назад болтали ногами и хрустели печеньем. Потом первый раскат грома прокатился над парком – низкий, раскатистый, как предупреждение, – и мы, не сговариваясь, поехали к выходу. Быстро, не разговаривая. Первые капли дождя догнали нас уже у ворот.
Дома, уже вечером, когда гроза вовсю барабанила в окна и мы сидели у сестры на кухне, пили чай и ели уже другое печенье – сухое, из пачки, ничуть не такое вкусное, как то, которое я брала с собой в рюкзаке, – Мишка вдруг сказал:
– Тётя Даша, а почему ты тогда бросила печенье перед собой?
Я посмотрела на него.
– Как это? Я бросила ворону.
Мишка медленно покачал головой. Артём тоже.
– Там не было никакого ворона, – сказал Артём. – Ты просто взяла печенье и бросила куда-то вперёд. Мы ещё подумали, что это странно.
– И потом встала и сказала, что едем, – добавил Мишка. – Без объяснений. Просто: «едем».
Я замолчала.
Сестра, которая до этого молча слушала, наклонилась ко мне:
– Даш, что случилось?
– Я видела ворона, – сказала медленно. – Очень отчётливо. Он стоял прямо перед нами и каркал. Громко. Настойчиво. Бросила ему печенье – даже не посмотрел. Глядел на меня и явно чего-то добивался. Я встала, потому что... не знаю. Просто почувствовала, что надо уйти.
Мишка немедленно объявил, что это был дух дерева или лесной ангел-хранитель. Сестра посмотрела на меня долгим взглядом и ничего не сказала. Артём помолчал, потом произнёс задумчиво:
– Ну, может, ты одна смотрела в ту сторону. Мы могли просто не видеть.
– Я говорила вам: вот же, прямо перед нами.
Артём снова помолчал.
– Всё равно, – сказал он наконец. – Хорошо, что ты его послушала.
– Верно.
Я не могу объяснить то, что произошло в тот день. Не потому что не пыталась – пыталась, и не раз. Может быть, ворон был настоящим, живым, и мальчишки просто его не заметили – такое бывает, мы часто не видим то, на что не настроены смотреть. Может быть, я сама придумала птицу – под действием духоты, предгрозового давления, усталости. Может быть, что-то в моём подсознании уловило тревожный звук – треск надломленной ветви, которая уже держалась из последних сил, – и мозг облёк это ощущение в образ, который было легче воспринять.
Все эти объяснения логичны. Все они могут быть правдой. Но когда вспоминаю тот взгляд – прямой, осмысленный, настойчивый, – когда вспоминаю, как он прошёл мимо брошенного печенья и продолжал глядеть в глаза, – становится трудно оставаться рациональной до конца. Что-то в этом взгляде было такое, что не вписывается ни в одно из моих объяснений. Что-то живое и намеренное.
Ветка упала бы на нас. На всех троих. Три метра сырого дуба, которые разнесли крепкую скамейку в щепу – в щепу, понимаете? – упали бы на двух детей и на меня. В лучшем случае нас забрали бы на «Скорой» в тяжёлом состоянии. Я стараюсь не думать о том, каким мог быть худший вариант.
С тех пор иначе отношусь к воронам. Не стала суеверной, не ищу в каждой птице скрытое послание. Но знаю: если ворон смотрит мне в глаза и кричит – больше не буду сидеть на месте, а просто встану и скажу: «Поняла тебя». И уйду первой.