Дарья Десса. Авторские рассказы
Архитектурный код России
Февральское небо над Москвой висело низко и тяжело, как намокшее одеяло. Трамвай № 39 тронулся от остановки «Чистые пруды» с привычным металлическим лязгом, качнулся на стрелке и покатил по рельсам, вдавленным в асфальт ещё бог знает когда. В салоне было немноголюдно: пенсионерка с авоськой, молодая мать с девочкой трёх лет, несколько уткнувшихся в телефоны студентов, и они – двое, оказавшихся рядом почти случайно, почти против воли, как это бывает только в трамваях и в судьбе.
Старик занял место у окна первым. Звали его Виктор Семёнович Краснов, хотя этого никто в вагоне, разумеется, не знал. Восемьдесят один год, сухой, как вяленая вобла, с руками, похожими на корни старого дерева, и глазами – неожиданно живыми, серыми, с той особенной зоркостью, которая приходит к людям, много повидавшим и разучившимся притворяться, что не замечают очевидного. На нём было пальто – добротное, тёмно-синее, советского ещё кроя, но ухоженное, явно берегомое. Шапка-пирожок из каракуля. Трость с потёртым набалдашником стояла между ног, удерживаемая правой ладонью.
Молодой человек плюхнулся на соседнее сиденье через проход – не рядом, но достаточно близко, чтобы неминуемо оказаться в одном пространстве. Артём – так его звали приятели, хотя в паспорте значилось «Артемий» – был лет двадцати шести, носил зауженные брюки цвета хаки, белые кроссовки с платформой, оверсайз-худи с английской надписью и короткую куртку с воротником-стойкой. На запястье – массивные «умные» часы на силиконовом ремешке. Волосы острижены коротко по бокам, сверху оставлена чёлка, небрежно уложенная набок. Он работал в архитектурном бюро – пока ещё рядовым сотрудником, но с амбициями и с тем жадным интересом ко всему новому, который отличает людей, выбравших профессию не исключительно ради денег, а ради идеи.
Первые минут десять они ехали молча. Трамвай качался, за окном проплывали переулки, дворы, фасады домов – старых, с лепниной и арками, и новых, стеклянных, безликих, вставленных между ними, как чужеродные зубы в старом рту города. Виктор Семёнович смотрел в окно с лицом человека, который давно поставил диагноз и теперь лишь наблюдает за течением болезни.
А потом трамвай вывернул на более широкую улицу, дома расступились, горизонт открылся – и вдали, за крышами, за кранами, за мутной зимней дымкой, проступили башни «Москва-Сити». Они стояли особняком, эти стеклянные иглы, дерзко вспарывавшие низкое небо, – чужеродные, самодовольные, сверкающие даже в пасмурный день.
Виктор Семёнович тихо хмыкнул. Потом ещё раз. А потом – не удержался.
– Вот, полюбуйтесь, – произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Манхэттен им, видите ли, подавай. Чикаго. Дубай. Всё что угодно, лишь бы не Москва.
Артём поднял голову от телефона. Покосился на старика. Тот смотрел в окно с нескрываемым раздражением.
– Вы про «Сити»? – спросил Артём, скорее из вежливости, чем из интереса.
– Про него, а то как же, – кивнул Виктор Семёнович, поворачивая к молодому человеку своё морщинистое лицо с аккуратно подстриженными седыми усами. – Понастроили стекляшек – и довольны. А то, что это к Москве никакого отношения не имеет, никого не волнует. Москва – это купола, это переулки, это человеческий масштаб, понимаете? Это не Нью-Йорк. И не должна быть Нью-Йорком.
Артём убрал телефон в карман. Что-то в голосе старика – не злость, а настоящая, живая боль – зацепило его.
– Ну, «Сити» – это отдельная история, – сказал он осторожно. – Это девяностые, нулевые. Тогда действительно копировали всё подряд. Но сейчас разговор уже другой идёт.
– Другой? – Виктор Семёнович чуть усмехнулся, и в этой усмешке было столько усталого скептицизма, сколько накапливается только за восемь десятилетий наблюдения за тем, как одни слова сменяют другие, а города продолжают уродоваться. – Разговор, может, и другой. А что строят? Посмотрите на любой новый жилой квартал. Одинаковые коробки, цвета детского пластилина, без дворов, без деревьев, без лица. Это что – русская архитектура? Это архитектура вообще?
– Вот здесь я с вами согласен, – признал Артём. – Массовое жильё – отдельная проблема, её никто не отрицает.
– А вы, молодой человек, разбираетесь в этом деле? – с неожиданным любопытством спросил старик.
– Немного. Я архитектор. Точнее, пока ещё учусь быть архитектором в полном смысле слова, – усмехнулся Артём. – Работаю в бюро.
Виктор Семёнович посмотрел на него иначе – оценивающе, с интересом, который пробился сквозь привычный скептицизм.
– Архитектор, значит, – повторил он. – Тогда вы должны понимать, о чём я говорю. Я не просто так ворчу, как старый дед. Я инженер-строитель, сорок лет в профессии. Строил в Сибири, строил в Средней Азии, в Москве работал. Я видел, что такое архитектурная политика, когда она есть. Когда есть единый замысел, единый образ. Понимаете? В советское время не всё было хорошо, я не идеализирую. Но имелось понимание: архитектура – это лицо государства. И этим лицом дорожили. Сталинские высотки – они же не просто здания. Это высказывание. Это образ. Даже «хрущевки» и «брежневки», если на то пошло, – символы эпох. А сейчас что? Рынок решает. Инвестор решает. А инвестору не нужен образ – ему подавай метры.
Артём слушал внимательно. Он мог бы возразить немедленно – возражений у него было достаточно. Но что-то удерживало его от быстрого ответа. Может быть, то, что старик говорил не с апломбом, а с болью. И эта боль казалась настоящей.
– Вы знаете, – сказал он наконец, – буквально недавно в Национальном центре «Россия» прошло заседание. Коллегия Экспертного совета по архитектуре и градостроительству. Я там был – не как участник, разумеется, не дорос ещё, а как слушатель, нас несколько человек из бюро ездили. Участники заседания обсуждали как раз то, о чём вы говорите.
– Заседания, – повторил Виктор Семёнович с интонацией, в которой угадывалась многолетняя привычка относиться к заседаниям с осторожным недоверием.
– Я понимаю вашу реакцию, – улыбнулся Артём. – Но послушайте. Там выступал заместитель начальника Управления Президента по общественным проектам Алексей Жарич. И он говорил буквально следующее: формирование гармоничной архитектурной среды – это вопрос стратегического значения. Архитектурно-визуальный код – это выражение культурного суверенитета и национальной идентичности. Понимаете? Это не просто красивые слова на заседании. Фиксация того, что государство наконец начинает думать об архитектуре как о политике. Как о лице страны. О том самом, о чём вы говорите.
Виктор Семёнович молчал. Трамвай притормозил на остановке, несколько человек вошли, несколько вышли. Старик смотрел в окно, но уже иначе – не с прежней усталой злостью, а с чем-то похожим на задумчивость.
– Слова, – произнёс он наконец. – Я слышал много хороших слов.
– Но за этими есть конкретика, – не отступал Артём. – Генеральный директор Национального центра «Россия» Наталья Виртуозова рассказала о концепции их нового здания. Оно откроется в 2029 году. И суть в том, что сооружение должно стать – и это не пустые амбиции, там серьёзная работа ведётся – архитектурным событием мирового масштаба. Символом современного архитектурного кода России. Не копией чего-то западного. Не подражанием. Именно – кодом. Своим.
– Кодом, – медленно повторил старик. – Красивое слово.
– Это точный термин, – возразил Артём. – Потому что речь идёт именно о системе. О наборе принципов, которые должны работать не только в одном здании, не только в Москве, но по всей стране. Понимаете масштаб задачи? Там же ещё говорили о филиалах Национального центра «Россия» – в Приморье, в Ханты-Мансийске, в Красноярске. И каждый из этих объектов должен формировать принципы архитектурного кода, но применительно к своему региону, природе и истории. Это не унификация – это как раз обратное.
Виктор Семёнович повернулся к нему. В серых глазах что-то сдвинулось.
– Вот это уже интереснее, – сказал он тише. – Регионы – это правильно. Потому что Россия – она разная. Архангельск – это одно, Владивосток или Красноярск, Астрахань или Элиста – другое. Унифицировать нельзя. Нельзя один шаблон на всю страну натянуть.
– Именно! – Артём слегка подался вперёд. – Именно об этом и говорил Владислав Преображенский – исполнительный директор Клуба инвесторов Москвы. Он представил доклад о принципах архитектурного облика современной эпохи. И там речь шла о том, что работа по разработке архитектурно-градостроительного кода России переходит в системную фазу. Не декларативную – системную. Для этого формируются профильные экспертные группы по региональному принципу. От Москвы и агломерации до каждого субъекта. То есть это не сверху навязанный образ, а диалог профессионалов, регионов и государства.
Старик помолчал. Трамвай снова качнулся на повороте, за окном мелькнул сквер с заснеженными февральскими деревьями, детская площадка, стена дома с остатками советской мозаики – рабочий с воздетой рукой, наполовину заклеенный рекламным баннером.
– Видите? – тихо сказал Виктор Семёнович, кивнув в сторону мозаики.
Артём посмотрел.
– Вижу.
– Вот это – код, – произнёс старик. – Вот это было высказывание. Не всегда талантливое. Иногда – пропаганда, я понимаю. Но это был разговор города с человеком. Первый что-то говорил второму. А сейчас? Реклама. Стекло. Ничего. Город замолчал.
Артём смотрел на мозаику, уже проплывавшую мимо, скрывающуюся за следующим поворотом.
– Вы правы, – сказал он. – Город замолчал. Но, может быть, именно сейчас начинается работа по тому, чтобы он снова заговорил. Только по-другому. Не языком советского монументализма – это было бы подражание, только уже собственному прошлому, что ничем не лучше подражания западному настоящему. Своим языком. Современным, но укоренённым.
– Укоренённым, – повторил Виктор Семёнович. Слово, судя по всему, ему понравилось. – Это правильное слово. Дерево без корней не живёт.
– Я поэтому и в профессии, – просто сказал Артём. – Потому что хочу строить что-то, что будет укоренено. Что будет здешним. Понимаете? Я хочу, чтобы через пятьдесят лет какой-нибудь молодой архитектор ехал в трамвае – если трамваи ещё будут – и смотрел на здание, которое я построил, и понимал без слов: это наше. Это отсюда.
Виктор Семёнович долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.
– Хорошо, – сказал он. – Это хорошо. – И помолчал. – Только не теряйте этого. Понимаете? Заседания, советы, коды – это всё инструменты. Инструменты важны. Но главное – вот это, что вы сейчас сказали. Желание. Намерение. Если оно есть – инструменты помогут. Если его нет – никакой совет ничего не сделает.
– Понимаю, – кивнул Артём.
– Нет, – мягко возразил старик. – Пока не понимаете. Вы молоды. Это хорошо – значит, поймёте. У вас ещё будет время, когда вам предложат отступить. Сделать попроще, подешевле, побыстрее. Вот тогда и осознаете, что такое намерение. Когда придётся его защищать.
Трамвай начал притормаживать. Голос из динамика объявил остановку. Виктор Семёнович начал подниматься, опираясь на трость.
– Вы выходите? – Артём инстинктивно привстал, готовый помочь.
– Да, мне пора, – махнул рукой старик, но без раздражения, скорее – привычно. – Сам.
Он встал, поправил пальто, взял трость поудобнее и двинулся к дверям. На пороге обернулся.
– Как вас зовут, архитектор?
– Артём.
– Артём, – повторил Виктор Семёнович. – Я – Виктор Семёнович. Краснов. – Он чуть помедлил. – Если ваш совет не просто заседать будет, а строить – значит, что-то изменится. Я, конечно, не доживу до вашего 2029 года.
– Почему же, – начал было Артём.
– Доживу, может, – усмехнулся старик. – Но это не главное. Главное – что вы доживёте. И те, кто после вас. – Он посмотрел на молодого человека ещё раз – долго, внимательно, как смотрят на что-то, от чего трудно сразу оторвать взгляд. – Строй хорошо, Артём. Город помнит.
Двери открылись. Виктор Семёнович вышел на заснеженный асфальт, не оглядываясь. Трамвай закрыл двери и тронулся.
Артём смотрел в окно. Старик шёл по тротуару, небольшой, прямой, с тростью, и не сутулился. Трамвай набирал скорость. Снова потянулись улицы – их вечная московская смесь эпох, стилей, случайностей и замыслов. Дом с лепниной. Стеклянная вставка. Сталинка с высокими потолками. Безликая панелька. Деревянный особняк, чудом уцелевший. Новостройка с разноцветными балконами. И где-то вдали – башни «Сити», уже уменьшившиеся, уже потерявшие часть своей агрессивной очевидности за поворотом.
Артём достал телефон. Открыл рабочие заметки и написал несколько слов – быстро, пока не забылось. Потом добавил ещё одно предложение. Подумал и написал последнее. «Город помнит. Значит, городу можно что-то сказать. Найти слова». Трамвай шёл дальше, и рельсы пели под ним – монотонно, привычно, как поют все старые вещи, пережившие многое и привыкшие к терпению.