Часть 2
— Да кричи сколько хочешь, — он наклонился ближе, и я уловила запах перегара и дешёвых сигарет. — Никому ты не нужна. У меня всё схвачено, поняла? А не пойдёшь по‑хорошему — нож в ребро, и все дела.
Он и правда достал нож — короткий, с зазубренным лезвием — и сунул мне его под рёбра. Я не то что испугаться — поверить в происходящее не могла. Как такое может случиться среди бела дня, в переполненном поезде, на глазах у людей?
— Режьте! — закричала я, собрав остатки смелости. — Никуда я с вами не пойду!
— Пойдешь, милая. Как миленькая пойдешь, — прошипел он и с силой ударил меня по голове.
Мир перед глазами поплыл. Я начала падать, но он подхватил меня под руки и поволок к выходу. Проводница встревоженно шагнула навстречу, но мужчина тут же расплылся в фальшивой улыбке:
— Внучке плохо, давление подскочило. Сейчас на воздух выйдем, полегчает, — проговорил он елейным голосом.
Я пыталась вырваться, но ноги не слушались, в глазах темнело, тошнота подступала к горлу. Что было потом, помню обрывками: он втолкнул меня в какую‑то машину — старый, потрёпанный «жигуль» с затхлым запахом. Мы поехали.
Ехали долго, петляли по каким‑то улицам, сворачивали, останавливались. Иногда он давал мне пить — воду из пластиковой бутылки, тёплую и отдающую железом. Руки он связал мне за спиной жёсткой верёвкой, ноги тоже стянул, а потом накинул на голову что‑то тёмное — то ли куртку, то ли мешок.
В ушах стучала кровь, во рту пересохло. Мысли путались: где я? Куда меня везут? Что будет с моим сыночком?
— Куда вы меня везёте? Сейчас же отпустите! — кричала я, но в грохоте машины мои слова тонули, словно капли дождя в бурной реке. Похититель молчал.
Я чувствовала себя беспомощной, как комар, который пищит и злится, но не может ничего сделать. Голос уже охрип от криков, а страх всё сильнее сжимал сердце ледяной рукой.
Привезли меня ближе к ночи. Луна уже висела в небе бледным круглым диском, звёзды рассыпались по тёмному полотну. Руки и ноги затекли так, что, казалось, в них совсем не осталось крови — каждое движение отдавалось колющей болью. Голова раскалывалась от удара, который нанёс мне Азат, так звали моего похитителя, , но всё это было ничто по сравнению с осознанием ситуации, в которой я оказалась.
До меня никак не доходило: как такое вообще возможно — продать живого человека, словно вещь? Я хотела спасти сына, а сама попала в сети, расставленные неизвестно кем. Теперь, оказавшись в чужой стране, я понимала: выбраться будет почти невозможно. Одежду и документы у меня, конечно, забрали — я осталась без всего, даже без малейшего шанса доказать, кто я есть.
На улице было жарко — удушливая, плотная жара, совсем не похожая на нашу весеннюю свежесть. У нас только-только распускались листья, а здесь вовсю царило лето: воздух дрожал от зноя, пахло пылью, пряными травами и чем‑то ещё, незнакомым и тревожным. Звуки тоже были чужими: далёкие голоса, лай собак, монотонный гул насекомых. Всё вокруг казалось враждебным, чужим — я ещё толком не разглядела ни улиц, ни домов, но уже ощущала себя здесь лишней, потерянной.
— Выходи, — грубо бросил он и что‑то крикнул на своём языке.
На крыльцо небольшого глинобитного дома вышла женщина маленького роста. Она была одета в длинный халат приглушённо‑синего цвета и тёмный платок, аккуратно прикрывавший волосы. Лицо её, испещрённое тонкими морщинками, выражало смесь настороженности и усталости.
Азат коротко бросил ей несколько фраз. Женщина нахмурилась, окинула меня быстрым, цепким взглядом и коротко кивнула, показав жестом: «Иди за мной».
Я пошатнулась, пытаясь встать: затекшие ноги не слушались. Азат нетерпеливо подтолкнул меня в спину. Сделав несколько неуверенных шагов, я последовала за женщиной, гадая, что ждёт меня за дверью этого незнакомого дома…
Но, впрочем, в дом меня никто не приглашал. Женщина, не проронив ни слова, направилась к крохотному сараю — или, может, это был какой‑то чулан, я не разобралась. Она молча развязала верёвки на моих руках, толкнула меня внутрь и захлопнула дверь, провернув засов с глухим металлическим щелчком.
Я огляделась. Сарай был сбит из старых досок, плотно прилегающих друг к другу — сквозь них почти не пробивался свет. Только сбоку, у самой двери, зияла небольшая щель шириной в ладонь. Я прильнула к ней, но разглядеть смогла лишь клочок пыльной тропинки и угол дома.
Помещение оказалось крошечным — примерно два на два метра. На полу лежала старая циновка: потрёпанная, с вылезшими нитками, пахнущая плесенью и пылью. Больше ничего — голые стены, ни окна, ни лавки, никакой утвари. Я присела прямо на пол, прислонившись спиной к шершавой стене.
Рука невольно потянулась к лицу — и я вскрикнула от острой боли. Щека под глазом распухла, кожа горела, будто обожжённая. Глаз заплыл, и теперь я видела только одним глазом. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Жара стояла невыносимая — душный, спёртый воздух будто давил на грудь, не давая дышать. Пот стекал по вискам, рубашка прилипла к спине.
Сколько я так просидела — не знаю. Время тянулось бесконечно, каждая минута казалась часом. Мысли путались: где я? И кто вообще этот Азат, решивший, что может распоряжаться чужой жизнью, как вещью?
Вдруг за дверью послышались шаги. Женщина вернулась. В руках у неё был кусок лепёшки и жестяная кружка с водой. Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы поставить еду на порог, и снова замерла, глядя на меня из‑под платка.
— Стойте, не уходите! — взмолилась я, бросаясь к двери. — Отпустите меня, пожалуйста! Меня привезли силой, ваш муж привёз меня силой! Меня будут искать, обязательно будут!
Женщина помолчала, потом тихо, без эмоций, ответила:
— Он сказал, что купил тебя.
Её голос звучал ровно, без злобы, но от этих слов у меня внутри всё оборвалось. Я смотрела на неё, пытаясь уловить хоть каплю сочувствия, но лицо женщины оставалось бесстрастным.
— Не верьте ему! Я ехала по своим делам, меня похитили, я должна найти сына! — в отчаянии воскликнула я, хватая женщину за халат.
Она отшатнулась, опустила глаза и тихо, почти шёпотом, ответила:
— Если я отпущу тебя, он меня убьёт. Завтра, скорее всего, отправят тебя в долину — за собаками ухаживать.
— Что за долина? — я старалась говорить спокойно, хотя сердце бешено колотилось. Мне нужно было побольше узнать, зацепиться хоть за какую‑то ниточку.
Женщина вздохнула, поправила платок, будто собираясь с силами, и заговорила, словно повторяла давно заученный урок:
— Это место у горы, там Азат собак разводит. Оттуда не убежишь: кругом скалы, тропа одна, а по ночам шакалы воют так, что кровь стынет. Но если будешь покладистой… может, и легче тебе будет.
— Что значит «покладистой»? — я не сдержалась. — Вы же его жена! Как вы можете такое говорить?
Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что у меня защемило сердце.
— Жена, да только всё равно мне. Он избил меня за то, что сына не родила. И дочери не дал жизни, умерла она. Теперь я вообще никого не могу родить… Так и живу, век свой доживаю.
— А почему вы не уйдёте от него? — прошептала я.
— Некуда мне идти, — она подняла глаза, и я увидела в них такую глубокую, застывшую тоску, что слова застряли у меня в горле. — Да уходила уже. Возвращал назад. В первый раз — силой, во второй — угрозами. Сказал, что если ещё раз сбегу, найдёт и убьёт.
— Помогите мне, пожалуйста! — я уже не сдерживала слёз. — У меня сын в Таджикистане, его украли, я должна его вернуть… — голос сорвался, я опустилась на циновку, обхватив колени руками.
— Не реви, — отрезала женщина, но в голосе уже не было прежней жёсткости. — Нет у меня сердца, умерло оно вместе с дочерью. Я тут вместо рабыни. Да и с рабынями лучше поступают, чем со мной.
Я подняла голову, глядя ей прямо в глаза:
— Так давайте вместе сбежим! Я вам помогу. Есть же милиция, правозащитные организации…
Она покачала головой:
— Здесь всё куплено. Вся милиция — его родственники или должники. Не успеешь за ворота выйти, как ему доложат. Терпи, девка. Коль получится убежать — я рада буду. Но больше мы с тобой не увидимся.
Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась, бросила через плечо:
— Ешь лепёшку, пока не засохла. И воду пей — завтра силы понадобятся.
Дверь захлопнулась. Я осталась одна в душном сарае, но теперь в голове крутились не только мысли о сыне. В груди жгло от чужой боли — и от понимания, что здесь, в этом чужом краю, у каждого своя несвобода, своя клетка, свои цепи.
Может, мои слова хоть немного разжалобили эту женщину — потому что ночью она не заперла сарай на засов. Я осторожно, затаив дыхание, приоткрыла скрипучую дверь и на цыпочках прокралась к воротам. Но не успела сделать и нескольких шагов, как из темноты выступили силуэты собак — они окружили меня, встали рядом, громко сопя и тяжело дыша. Их глаза светились в ночной мгле жёлтыми точками, а шерсть на загривках стояла дыбом.
«Вот и помощь», — с горечью подумала я. Теперь стало ясно: женщина знала, что я не смогу убежать, двор надёжно охраняли эти псы. Они не лаяли, не рычали — просто стояли кольцом, отрезая все пути к отступлению. Я медленно попятилась назад, к сараю, а собаки молча последовали за мной, будто конвоиры.
К утру воздух стал заметно прохладнее — ночная духота отступила, сменившись лёгкой свежестью. Я задремала прямо на циновке, свернувшись калачиком, и мне снился Лев и мама. Но сон был коротким — меня разбудил скрип открывающейся двери.
Пришёл Азат.
— Идём, — коротко бросил он, даже не глядя в мою сторону.
Он велел садиться в машину. Мы ехали по узким улочкам кишлака — я обратила внимание, что он совсем крошечный, всего несколько дворов с глинобитными домами, крытыми ржавым железом. Женщины в длинных платьях и платках развешивали бельё, дети гоняли ободранного кота, старики сидели на низких скамеечках у стен. Всё выглядело так мирно и обыденно, что на миг мне показалось, будто вчерашних ужасов не было вовсе.
Вскоре мы выехали на каменистую дорогу, усыпанную мелкими осколками сланца. Она виляла между невысоких холмов, поросших колючим кустарником. Ехали довольно долго — солнце уже поднялось высоко, паля нещадно, и в кабине машины стало невыносимо жарко.
Впереди показалась большая площадка, огороженная высоким забором из сетки‑рабицы с колючей проволокой наверху. Там мы и остановились.
— Выходи, — снова скомандовал Азат.
Я молча вышла из машины. Ворота со скрипом открылись, и мы вошли внутрь. Передо мной открылась странная картина: несколько небольших хижин, сбитых из потемневших досок. Одна из них, побольше и покрасивее, явно была хозяйской — у входа висел пёстрый ковёр, а на подоконнике стояли глиняные горшки с чахлыми цветами.
Вокруг располагались загоны — десятки загонов, огороженных прочной сеткой. В них метались собаки — крупные, поджарые, с блестящей шерстью разных окрасов: чёрные, рыжие, пятнистые, серые. Они лаяли хором, перекрывая друг друга, их лай эхом отдавался от холмов. Столько собак я никогда раньше не видела. Волосы у меня на затылке встали дыбом, глаза невольно округлились от ужаса.
Азат заметил мою реакцию и ехидно усмехнулся.
— Надумаешь сбежать, — проговорил он, растягивая слова, — скормлю псам. Ха‑ха‑ха! — его смех прозвучал резко и зло. — Твоя работа — кормить их, чистить загоны, убирать территорию. И смотри у меня: одно неверное движение — и они порвут тебя на куски.
Он толкнул меня в спину, указывая на ближайший загон. Собаки рванулись к сетке, оскалились, залаяли ещё громче. Я попятилась, чувствуя, как подкашиваются ноги, но Азат только снова рассмеялся и пошёл к хозяйскому дому, оставив меня одну среди этого адского гама и звериного запаха.
Через время он вышел и повёл меня в одну из хижин и, указав на низкий топчан в углу, бросил:
— Твоё место.
Затем швырнул на пол тряпьё: тонкие штаны, платье‑халат, которое здесь носили поверх штанов, и платок для головы. Ткань пахла дымом и чем‑то затхлым, будто долго лежала в сыром месте.
Я понимала, что я здесь не одна — где‑то должны были быть другие люди, — но пока никого не видела.
— Одевайся, — коротко бросил Азат и вышел, хлопнув дверью.
Я стала переодеваться. Одежда оказалась грубой на ощупь, но хотя бы чистой. Пока я застёгивала халат, услышала шаги — он вернулся с ещё одним мужчиной. Тот был коренастый, с тёмными усами и чёрной бородой.
— Это Жасур, — представил его Азат. — Он скажет, что делать.
Так началась моя новая жизнь.
Рано утром, едва первые лучи солнца пробивались сквозь щели в стенах, мне нужно было сварить корм для собак. Я разжигала старую печь — дрова были сыроватыми, дымили, и глаза слезились от едкого дыма. В большую закопчённую кастрюлю я складывала мясные отходы, которые приносил Жасур: обрезки, кости, хрящи. Потом добавляла крупу, заливала водой и помешивала длинной деревянной ложкой.
Пока варево остывало, я набирала воду в старое ведро у колодца во дворе. Руки быстро уставали — ведро было тяжёлым, а колодец глубоким. Воду ставила на огонь, чтобы потом помыть посуду.
Завтрак состоял из куска лепёшки и кружки тёплой воды. Я ела быстро, стараясь не думать о том, что это всё, что у меня есть.
Потом Жасур с молодым парнем — возможно, его сыном, я пока не знала точно, — уводили собак на тренировки. Они отрабатывали команды, бегали по полосе препятствий, прыгали через барьеры. А я в это время должна была убирать в пустых загонах: выгребать навоз, мыть полы, менять подстилки. Загоны они освобождали поочерёдно — я шла за ними следом, стараясь успеть до возвращения собак. Работа была тяжёлой, грязной, но монотонной — она не оставляла времени на мысли о сыне, о маме, о свободе.
В обед снова варила похлёбку, вечером — то же самое. День за днём, одно и то же.
Спала я в той же хижине — я прозвала её «хижиной дяди Тома» в горькой шутке, смеясь над собой сквозь слёзы. По ночам запиралась на хлипкую щеколду, но понимала: если кто‑то захочет ко мне забраться, это не станет преградой. Дерево было старым, дверь шаталась на петлях.
Азат приезжал два раза в неделю — привозил провизию для собак, мешки с крупой, кости, обрезки мяса. О чём‑то долго говорил с Жасуром — они усаживались на крылечке, курили, жестикулировали. Иногда он забирал нескольких собак — видимо, на продажу. Взамен привозил новых: молодых, необученных, иногда агрессивных.
Сначала я их очень боялась. Стоило подойти к загону, как псы начинали рычать, скалиться, бросаться на сетку. Сердце замирало, руки дрожали. Но постепенно мы привыкли друг к другу. Некоторые даже виляли хвостами при виде меня, тыкались мокрыми носами в ладонь, будто просили ласки. Один пёс, крупный чёрный кобель с белой грудью, даже позволял себя погладить.
Когда Жасур уходил с собаками на тренировки, я использовала эти часы для тайного занятия — обходила периметр в поисках хоть какой‑нибудь лазейки. Забор был высоким, не меньше трёх метров. Перелезть через него не представлялось возможным. Сверху шла колючая проволока — я однажды осторожно дотронулась до неё палкой и услышала лёгкое потрескивание: проволока была под напряжением.
Две недели я методично обследовала каждый метр ограждения: ощупывала стыки, проверяла опоры, присматривалась к углам, где могла бы образоваться щель. Изучила все подходы, но и там не было шанса.
Жасур со мной почти не разговаривал. Если его сын — тот самый молодой парень, что помогал с собаками, — случайно смотрел в мою сторону, Жасур тут же резко бросал какое‑то грубое слово, и юноша тут же отворачивался, пряча взгляд. В их отношениях чувствовалась жёсткая иерархия: слово старшего — закон.
Однажды привезли доски для новых загонов. Рабочие складывали их у дальнего конца территории, а я, пользуясь суетой, сумела незаметно утащить одну — не очень длинную, метра полтора, но достаточно прочную. Я спрятала её в своей хижине, привалив мешком с кормом. В голове зрел план: если приставить доску к забору в самом низком месте, где кусты частично скрывали ограждение, можно было бы попробовать выбраться, пока Жасура не будет. Но судьба распорядилась иначе.
В тот день всё пошло не по привычному распорядку. Жасур не повёл собак на тренировку, как обычно. Сначала его просто не было видно, потом он вышел из хозяйского дома — озабоченный, хмурый, с напряжённым лицом.
— Пойдём, — коротко бросил он мне и махнул рукой в сторону дома.
Я пошла следом, гадая, что случилось. Мы вошли в хозяйскую хижину. На кровати, на сбившихся простынях, лежал тот самый молодой парень. Лицо у него было землистого оттенка, губы пересохли, лоб покрывала испарина. Видно было, что у него высокая температура — он то и дело вздрагивал, бормотал что‑то невнятное.
— Что делать? — спросил Жасур, и в его голосе прозвучала непривычная для него растерянность.
— Вези его в больницу, — сказала я без колебаний.
— Тут на сто вёрст нет никакой больницы, — отрезал он. — Помоги, прошу, помоги.
Я подошла ближе, коснулась лба парня — кожа горела.
— Что с ним? — повторила я.
— Вчера после ужина стало плохо, к утру вообще не встал.
— Что ел? — уточнила я, стараясь вспомнить всё, чему меня учили в медучилище.
— Не знаю, то же, что и обычно, — пожал плечами Жасур.
— Траву какую‑нибудь жевал?
Жасур посмотрел на меня так, будто я сказала какую‑то дикость — с недоумением и даже презрением, как на какую‑то дуру, не понимающую очевидного. Но в глазах его читалась тревога. Он явно не знал, что делать, и впервые за всё время смотрел на меня как на человека, который может помочь.
Я осмотрела парня внимательнее: проверила язык — он был обложен белым налётом, потрогала живот — тот оказался напряжённым, слегка вздутым. Симптомы были слишком знакомы: похоже на отравление. К нам в больницу не раз привозили подростков, которые отравились насваем — картина была точно такая же: высокая температура, слабость, тошнота, расстройство пищеварения.
— Ставь воду, нужна кипячёная, — твёрдо сказала я Жасуру. — И найди ёмкость побольше. Ещё принеси чистую ткань и таз.
Он молча кивнул и поспешил выполнять указания. Пока вода закипала на печи, я пыталась привести парня в чувство — похлопывала по щекам, звала по имени. Он слабо реагировал, бормотал что‑то невнятное.
Через час Жасур поддерживал голову парня, а я осторожно вливала ему тёплую кипячёную воду. Потом, стараясь действовать аккуратно, но настойчиво, вызывала рвоту — засовывала пальцы в рот, пока желудок не освободился от всего содержимого. Запах был резкий, неприятный — ещё одно подтверждение отравления.
Мы повторили процедуру несколько раз. Парень сопротивлялся, стонал, но я настаивала — это был единственный способ очистить организм. Постепенно жар начал спадать, дыхание выровнялось, и он наконец уснул, измождённый, но уже не такой бледный.
— Пусть спит, — сказала я, вытирая пот со лба. — Есть нельзя ни в коем случае. Но обезвоживание опасно — нужно восполнить потерю жидкости.
Я смешала воду с сахаром и солью — примерно так, как делают «Регидрон»: чайная ложка соли, половина чайной ложки соды, четыре чайные ложки сахара на литр воды. Тщательно размешала до полного растворения.
— Понемногу давай ему пить, — велела я Жасуру. — По несколько глотков каждые пятнадцать минут. Если начнёт тошнить — прекращай и жди. Потом снова пробуй.
Следующие дни я внимательно следила за состоянием парня. Жасур больше не отдавал распоряжений — он прислушивался ко мне, выполнял все указания. Я проверяла температуру, следила за пульсом, контролировала, чтобы он пил раствор. На второй день парень смог сесть, на третий — встал, опираясь на стену. Он всё ещё был слаб, но худшее осталось позади.
Когда парень окончательно оклемался, Жасур пришёл ко мне с необычным подарком. Вместо привычной лепёшки и кружки воды он принёс настоящий чай в жестяной банке, несколько пакетов сухого супа, смену чистой одежды и даже маленький флакон шампуня.
— Спасибо, — коротко сказал он, протягивая сверток. В его голосе впервые за всё время не было привычной жёсткости — только искренняя благодарность.
— У вас есть жена… Вы тоже не по своей воле попали на эту ферму, как и я? — решилась я расспросить Жасура, пока мы вместе убирали один из загонов.
Продолжение здесь
Не забудьте поставить лайк, если история нашла отклик — так она станет заметнее для других читателей. А ещё буду благодарна, если поделитесь текстом с друзьями: возможно, он подарит им такие же эмоции, как и Вам.
С теплом и благодарностью, Любовь "Набережная, 14"