Александр лежал в полумраке палаты. Боли не было — её вытеснила странная, почти наркотическая легкость от обезболивающих.
Он закрыл единственный видящий глаз и провалился в прошлое.
Киров, 2001 год.
Ему восемнадцать. Лето. Дачи в Котельничском направлении.
Они с друзьями — Серёгой, Лёхой и Витьком — купили на всех один старенький ВАЗ-2106. Машина постоянно капризничала, что невероятно бесило.
Ночью поехали из города на дачу к Лешке. Шестёрка захрипела и замерла посреди Котельничского тракта.
— Всё, приехали, — философски констатировал Серёга.
Только мы вылезли, чтобы толкать, как рядом остановилась другая машина. Из неё вышли двое мужиков лет сорока. От них разило перегаром.
— Чё, ребята, заглохли? — спросил один, пошатываясь.
— Прокладка, похоже, — сказал Витька.
— Щас глянем.
Мужики оказались с золотыми руками. Несмотря на хмель, за десять минут разобрались в проблеме. Один полез под капот, второй пошёл в свою машину за инструментом.
Пока они возились, второй сказал:
— Я прилягу, мутит что-то.
И, не дожидаясь ответа, открыл заднюю дверь машины и рухнул на сиденье.
Через пять минут его напарник починил поломку.
— Всё, ребята, заводите!
Он похлопал по капоту, сел в свою машинуу и уехал.
— Нам тоже пора, — позвал Лёха.
Заглянули в салон. На заднем сиденье, свернувшись калачиком, мирно посапывал мужик.
Наступила пауза.
— Догонять? — предложил Серёга.
— Наша только завелась.
— Ну, догоним, объясним...
— А если не догоним?
– Он же пьяный в говно. Выкинем на обочину?
Ещё одна пауза. Мужик во сне что-то пробормотал и устроился удобнее.
— Везем к себе, — решил я. — На даче проспится, потом разберёмся.
Так и поехали — впятером. На даче, в старом домике, мужика уложили на раскладушку в прихожей. Он проспал до самого утра.
А утром начался спектакль. Мужик проснулся, сел, огляделся дикими глазами.
— Где я? Кто вы?
— Ты у нас в гостях, — сказал Витька, подавая ему стакан воды. — Вчера твой друг тебя забыл.
— Какой друг? Я один ехал!
— Нет, не один. Вы нам машину чинили, помнишь?
Мужик потер виски, лицо его медленно прояснялось.
— Блин... Мы с Петькой... Да, чинили кому-то... А потом я...
— Потом ты уснул у нас в машине, а Петька уехал.
Мужик сначала испугался, потом рассмеялся.
— Ну Петька конь! Совсем уже! — Потом посерьёзнел. — А я вас не заблевал?
— Да нет. Завтрак хочешь? Яичницу сделаем.
Позавтракали вместе. Виктор оказался электриком с завода. Рассказал, что с братом отмечали днюху.
Потом мы на своей шестёрке отвезли его до дома. На прощание Виктор пожал всем руки.
— Ребята, спасибо. Вы золотые. Если что по электрике — обращайтесь.
Мы потом долго смеялись над этой историей. «Представляешь, проснуться в незнакомом доме с четырьмя незнакомыми пацанами!» — говорил Серёга.
Александр тогда думал, что мир устроен просто: сломался — тебе помогут, даже если пьяные. Заснул в чужой машине — тебя не выкинут на дорогу, а накормят яичницей и отвезут домой. И что все люди, в сущности, свои. Особенно здесь, в Кирове, где все друг друга если не знают, то могут узнать через одного общего знакомого.
***
Вспомнил дембель. Возвращение в Киров.
Первая работа. Первая серьёзная любовь — Ирка.
Но через полгода Ира уехала в Питер. Он остался. Тогда он впервые понял, что любовь — это ещё и выбор. И иногда этот выбор приходится делать в одиночку.
***
Потом появилась Зоя. Кировчанка, коренная. Тихая, родная. Свадьба в 2010 году. Рождение Даши. Ипотека. Работа, кредиты.
Мать, вечно недовольная, всегда критикующая. «Зоя тебе не пара», «Зоя слишком много тратит», «Зоя Дашу в английский класс отдала — репетиторы, деньги на ветер!»
Он пытался защищать жену. Потом устал. Стал отмалчиваться. Оказался между двух огней.
***
В палате стало светлее. За окном больницы занимался рассвет.
Александр открыл глаз.
Боль вернулась. Тупая, ноющая.
Он вспомнил вчерашний разговор с Зоей. Её голос: «Я не настолько идиотка, чтобы оплачивать комфорт своему палачу».
Он вспомнил мать, её вчерашний шёпот: «Она тебя в гроб вгонит!»
Две женщины, каждая из которых по-своему его любят.
И тут он вспомнил того мужика. Пьяного, беспомощного, чужого. Которого они не выкинули на дорогу, а накормили яичницей и отвезли домой.
«А почему с родными он не может найти общий язык? — подумал Александр. — С чужим пьяным мужиком — пожалуйста. А с самыми близкими — нет?»
Может, потому что с чужим всё просто: он чужой. Помог — и свободен. А с близкими ты связан навсегда. Их боль — твоя боль. Их обиды — твои обиды. Их войны — твои войны.
И ты уже не можешь просто «накормить яичницей и отвезти домой». Потому что дом — это они. И ты — часть этого дома. И когда дом рушится, рушишься ты сам.
Он и его друзья могли позволить себе быть щедрыми к случайному пьяному мужику. Потому что они ни за что не отвечали. Ни за чью жизнь, кроме своей.
Сейчас у него есть жена, которую он обидел молчанием. Дочь, которая видела, как бабушка кричит на маму. Мать, которая боится остаться одна и потому яростно цепляется за сына.
И он не знает, как всех их «накормить яичницей и отвезти домой». Потому что у каждого свой дом. И каждый хочет, чтобы он жил в этом доме с ними.
За окном запели птицы. Александр медленно повернул голову.
На тумбочке лежал телефон. Он мог позвонить матери. Или Зое. Или... другу.
Он не стал звонить никому. Просто лежал и смотрел в потолок.
А в памяти снова всплывало то утро на даче. Виктор, испуганный, трезвеющий. Потом смеющийся. Потом благодарный. И чувство, что сделал что-то хорошее. Просто. По-человечески.
«Как же просто всё было тогда», — подумал Александр. И закрыл глаз.