Григорий набрал номер жены: «Абонент недоступен».
Он попробовал ещё раз. И ещё. Результат тот же.
Пальцы сами набрали номер тёщи. После третьего гудка трубку взял Глеб.
— Алло?
— Глебушка, привет.
— Пап! — голос мальчика радостный, звонкий. — Когда приедешь?
— Скоро, сынок. Слушай, мама дома?
— Нет. Она к прабабушке уехала. Сказала, что помогать будет.
У Григория похолодело внутри.
— К прабабушке Клаве?
— Ага. Я не хотел ехать — там скучно и пахнет странно.
Григорий сжал телефон.
— Глеб, позови дедушку.
— Сейчас! Деееед! — крикнул мальчик, и Григорий услышал, как телефон переходит из рук в руки.
Тяжёлое дыхание. Пауза. Потом голос тестя — хриплый, будто он долго молчал и разучился говорить.
— Гриша.
— Владимир Петрович. Где Анфиса?
Тишина затянулась. Григорий слышал, как на том конце скрипнул стул, как тесть прикрыл трубку ладонью и что-то глухо сказал жене. Потом снова его голос, ещё более натянутый:
— Я... точно не знаю.
— Не знаете? — Григорий почувствовал, как по спине прокатывает волна холода. — Или знаете, но сказать не можете?
Пауза. Шорох. Звук шагов — тесть явно отошёл подальше от других.
— Гриша, — наконец произнёс он тише, — мы с тобой давно знакомы. Отвечай честно, как мужчина мужчине. Ты верен моей дочери?
Григорий опешил.
— Что?.. Владимир Петрович, я не понимаю, к чему вы...
— Ты изменял ей? — голос тестя стал жёстче, требовательнее.
— Нет! — Григорий едва не крикнул. — Никогда! Я ни разу за семь лет не посмотрел на другую женщину! Для меня семья...
— Тогда откуда на твоей рубашке следы помады? — перебил тесть. — Анфиса говорила, что ты приехал с цветами и с чужой помадой на воротнике.
Григорий замер. В голове словно что-то щёлкнуло.
— Какая помада? Какие цветы? Владимир Петрович, я не понимаю, о чём вы говорите!
— Она нам рассказала. Ты вернулся из командировки с букетом, весь довольный, а она потом нашла на рубашке...
— Это ложь! — Григорий почти выкрикнул это слово. — Бог свидетель, я никогда не приносил ей цветов из командировок! И никакой помады на моих рубашках быть не могло!
Тесть молчал. Григорий услышал его тяжёлое дыхание.
— Она соврала вам, — продолжил Григорий, стараясь взять себя в руки. — Придумала эту историю, чтобы вы отпустили её.
— Зачем?
— Подождите. Сейчас пришлю вам фото.
Григорий открыл галерею, нашёл снимок от Сергея, отправил. Прижал телефон к уху и ждал.
Прошло секунд тридцать. Может, больше. Потом он услышал хриплый, сдавленный вдох.
— Это же... Господи, это же...
— Это Станислав, — сказал Григорий ровно. — По прозвищу Сокол. Мой бывший начальник. Однажды я обнаружил, что он ворует со счетов фирмы, подставляет людей, проворачивает левые схемы с подрядчиками. Я попытался разобраться — поговорил с коллегами, стал задавать вопросы. Он почувствовал угрозу. Уволил меня по статье — якобы за нарушения техники безопасности. Сфабриковал документы. С тех пор мы враги.
Владимир Петрович молчал. Григорий слышал только его дыхание — рваное, тяжёлое.
— А сейчас он с моей женой. Когда она должна быть у вас. У бабушки Клавы. Где нет связи.
Тишина. А потом — глухой стук, словно телефон упал. Крик тёщи:
— Вова! Вова, что с тобой?!
Связь оборвалась.
Григорий застыл посреди гостиничного номера.
Его жена. Мать его сына. Женщина, которой он доверял всю свою жизнь.
Солгала родителям. Бросила ребёнка. Улетела с человеком, который разрушил его карьеру.
Григорий медленно сел на край кровати. Положил телефон рядом. Закрыл лицо ладонями.
Дышал. Просто дышал.
Потом достал телефон и перезвонил тёще. Не брали.
Написал: «Как Владимир Петрович? Нужна помощь?»
Ответа не было. Он набрал номер Анфисы снова. Вне зоны доступа.
Григорий поднялся, подошёл к окну. Облокотился о раму. Смотрел на огни за стеклом, на мерцающие краны, на чёрные силуэты недостроенных зданий.
Где-то там, за сотни километров, его сын засыпает без матери.
А его жена проводит время с его врагом.
Григорий сжал кулаки.
***
Три дня Анфиса провела в другом мире.
Отель на побережье. Номер с видом на море. Станислав не жалел денег — завтраки в ресторане, ужины при свечах, долгие прогулки вдоль берега.
Он был внимателен. Говорил именно те слова, которые ей хотелось слышать. Смотрел так, будто она — единственная женщина на свете.
— Твой муж не понимает, какое сокровище потерял, — сказал он однажды вечером, наливая шампанское.
Они сидели на террасе, под звёздным небом. Волны накатывали на берег мягко, почти бесшумно.
Анфиса прикрыла глаза, подставляя лицо ветру.
— Он всё время на работе. Командировки, объекты, переработки. У него нет времени даже поговорить.
— У меня будет время, — Станислав придвинулся ближе, коснулся её руки. — Для такой женщины всегда найдётся время.
Она улыбнулась. Не думала. Не анализировала. Просто наслаждалась моментом — теплом, вниманием, ощущением, что она кому-то нужна.
Телефон лежал выключенным в сумке. Она не хотела возвращаться в реальность. Не сейчас.
Она не знала, что реальность уже настигла её. Что в этот самый момент, пока она потягивает шампанское под звёздным небом, её мир рассыпается на куски.
***
Григорий вернулся домой раньше срока. Лицо его было спокойным, движения — чёткими, отработанными.
Он не хлопал дверями. Не кричал. Не разбивал посуду.
Просто молча прошёл в спальню, открыл шкаф и достал два больших чемодана.
Методично складывал вещи Анфисы. Платья — аккуратно, на вешалках. Блузки — по цветам. Обувь — в коробках. Косметику — в отдельную сумку. Украшения — в шкатулку.
Всё, что принадлежало ей.
Два чемодана. Набитые до отказа.
Он спустил их вниз, загрузил в багажник машины. Завёл мотор.
Два часа езды по трассе. Мимо полей, перелесков, редких деревень. До родительского дома Анфисы.
Но Григорий не остановился у дома тестя. Проехал мимо, свернул на просёлочную дорогу, ведущую в соседнюю деревню.
Там, на краю, стояла покосившаяся изба прабабушки Клавы. Ставни облупились, забор покосился, во дворе гуляли куры.
Григорий заглушил мотор, вышел. Достал чемоданы.
Постучал в дверь.
Она открылась со скрипом. На пороге стояла древняя старушка — сгорбленная, морщинистая, с острым взглядом из-под нависших бровей.
— Ой, Гришенька! — лицо её смягчилось, что случалось редко. — Заходи, заходи, внучек!
— Здравствуйте, бабушка Клава. — Григорий занес чемоданы в сени, поставил у стены. — Привёз вам помощницу. Вернее, её вещи. Сама скоро приедет.
Он прошёл на кухню, поставил на стол пакет — там были её любимые пряники, банка мёда, пачка хорошего чая и две плитки шоколада.
— Анфиса поживёт с вами. Поможет по хозяйству, — сказал он ровно, глядя старушке в глаза. — Ей сейчас нужно побыть одной. Подумать.
Бабушка Клава кивнула, ничего не спрашивая. Она всегда умела читать людей по глазам.
— Ты хороший, Гришенька, — прошептала она, похлопав его по руке своей узловатой ладонью. — Езжай. И не вини себя. Каждый делает свой выбор.
Григорий вышел, сел в машину. Завёл мотор.
Следующая остановка — дом тестя.
Владимир Петрович сидел на кухне, бледный, осунувшийся. Рядом, на столе, стоял стакан воды. Лидия Васильевна стояла у окна, спиной к двери, плечи её вздрагивали.
Григорий вошёл тихо. Присел на свободный стул напротив тестя.
Они смотрели друг на друга долго — два мужчины, которых связывала семья, уважение, общий труд над этим домом.
— Как вы? — спросил Григорий первым.
— Живой, — тесть усмехнулся горько. — Врачи говорят, повезло. Ещё немного — и не довезли бы.
Григорий кивнул.
— Я не виню вас, Владимир Петрович. Вы хорошие люди. Вы всегда были мне как родители. Ближе, чем мои собственные.
Лидия Васильевна всхлипнула у окна, но не обернулась.
— Но то, что сделала ваша дочь... — Григорий сделал паузу, подбирая слова. — Я не смогу это простить. Не смогу забыть. Она обманула вас. Обманула меня. Бросила нашего сына ради интрижки с человеком, который разрушил мою карьеру.
— Гриша, она... может, она не знала, кто он на самом деле? — тихо спросила тёща, наконец обернувшись. Глаза красные, опухшие.
— Возможно, — Григорий пожал плечами. — А возможно, ей было всё равно. Он богат, успешен, обаятелен. Он умеет говорить красивые слова. А я для неё — просто муж, который месяцами пропадает на объектах.
— Ты честный человек, — твёрдо сказал тесть. — Это дороже любых денег.
Григорий встал.
— Я забираю Глеба. Вещи Анфисы отвёз к бабушке Клаве. Она сама говорила, что хочет побыть там. Вот пусть и поживёт. Подумает о своих поступках.
— Ты разводиться будешь? — спросила тёща, и голос её дрогнул.
Григорий остановился у двери.
— А что еще остается?
Он поднялся на второй этаж. Глеб сидел на кровати, собирая пазл.
— Глебушка, собирайся. Едем домой.
— Домой? — мальчик поднял голову. — А мама?
Григорий присел рядом, обнял сына за плечи.
— Мама останется у прабабушки. Ей нужно помочь по хозяйству. Старенькая она уже.
— А когда она приедет?
— Скоро, — солгал Григорий, и это было больнее, чем всё остальное.
Они спустились вниз. Лидия Васильевна стояла у окна, всё так же отвернувшись. Владимир Петрович проводил их до машины, опираясь на палку.
— Подумай ещё раз, Гриша, — хрипло сказал он, когда Глеб уже сидел в машине. — Всё же она мать твоего сына.
Григорий посмотрел на тестя — на осунувшееся лицо, на руку, дрожащую на палке, на глаза, полные боли.
— Я бы простил многое, Владимир Петрович. Усталость, срывы, даже какую-то ошибку. Но не ложь. Не предательство. Не то, что она бросила ребёнка ради мужчины, который разрушил мою жизнь.
Он сел за руль. Завёл машину. Уехал, не оглядываясь.
В зеркале заднего вида он видел, как тесть стоит у ворот, опираясь на палку, и смотрит вслед.
***
Анфиса вернулась. Загорелая, отдохнувшая. Она чувствовала себя другой. Обновлённой. Живой.
Станислав высадил её на автовокзале — в деревню ехать отказался, сославшись на срочные дела.
— Позвоню, — пообещал он, целуя её на прощание. — Обязательно позвоню. Ты была великолепна.
Она шла от остановки пешком, дыша полной грудью. Три дня будто смыли с неё весь груз. Она даже не чувствовала вины — только лёгкость, почти эйфорию.
«Вернусь, всё будет как раньше. Григорий ничего не узнает. Родители ничего не скажут. Всё хорошо».
Дверь родительского дома открыла мать. Анфиса даже не сразу узнала её — лицо осунулось, под глазами тёмные круги, губы поджаты в тонкую линию. Она посмотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом — и молча отступила в сторону, пропуская.
— Мам? — Анфиса вошла, огляделась. Дом был тихим, слишком тихим. — Где Глебушка?
— Нет его, — бросила мать сухо, проходя мимо на кухню.
Анфиса застыла, ещё не понимая.
— Как это — нет? Он же должен быть здесь. Где он?
— Григорий забрал.
Внутри всё оборвалось.
— Что? — Анфиса шагнула вперёд. — Когда? Зачем?
— Какая теперь разница? — мать остановилась у стола, оперлась о столешницу руками. Не оборачивалась. — Приехал. Забрал сына. И уехал.
— Но почему? Мы же договаривались, что я на неделю! Что случилось?
Мать медленно обернулась. И то, что Анфиса увидела в её глазах, заставило её отступить на шаг.
Боль. Глубокая, выжигающая. И презрение.
— Ты случилась, — произнесла мать ледяным тоном. — Ты, моя дочь. Которая соврала нам в лицо. Обманула мужа. Бросила собственного ребёнка.
— Я не... я просто хотела отдохнуть...
— Отдохнуть? — мать шагнула ближе, и Анфиса невольно попятилась. — С врагом твоего мужа? С женатым мужиком?
Анфиса побледнела.
— Откуда... откуда вы...
— Григорий прислал фотографию, — мать смотрела на неё так, словно видела впервые. Чужую. — Ты в аэропорту. С ним. Со Станиславом. — Она почти выплюнула это имя. — Ты придумала нам сказку про помаду на рубашке. Про измены Григория. Заставила нас поверить. А сама улетела развлекаться!
— Мам, нет, ты не понимаешь, это не так...
— Замолчи! — крикнула мать, и Анфиса вздрогнула, отшатнувшись. Мать никогда не кричала. Никогда. — Твоему отцу стало плохо! Из-за тебя! Из-за твоей лжи!
Время словно остановилось.
— Что? — прошептала Анфиса. — Пап... где пап?
— На скорой увезли, — мать вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Еле спасли. Врачи говорят — ещё немного, и не успели бы. Он узнал правду — и не выдержал.
Ноги подогнулись. Анфиса схватилась за дверной косяк.
— Я не хотела... я не думала... Мам, я не знала, что так будет...
— Ты не думала, — мать усмехнулась горько. — Ты вообще не думала. Ни о муже, ни о сыне, ни о нас. Только о себе. О своём удовольствии.
— Где он? Пап где?
— В своей комнате. Лежит. Ему нельзя волноваться. — Мать прошла мимо неё к двери, распахнула её настежь. — Уезжай. К бабушке Клаве. Григорий отвёз туда твои вещи. Все.
— Мам...
— Я не хочу тебя видеть, — мать отвернулась. — Иди.
— Мам, прости, пожалуйста... — Анфиса шагнула к ней, протянула руку.
— Иди, я сказала! — мать отстранилась, будто от прикосновения обожглась.
Анфиса стояла в дверях, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле.
— Я хочу увидеть отца.
— Нет, — отрезала мать. — Ему нельзя волноваться. Врачи запретили. Уходи. Пока я не передумала и не выгнала тебя силой.
Анфиса попятилась. Вышла на крыльцо. Дверь за ней закрылась — тихо, но окончательно.
Она стояла на крыльце, не в силах пошевелиться. Достала телефон дрожащими руками, включила.
Экран ожил. Посыпались уведомления.
Пропущенные вызовы от Григория. Много. Слишком много.
Она набрала его номер. Гудки. Длинные. Он не брал трубку. Попытка за попыткой — тот же результат. Вне зоны доступа.
Телефон завибрировал. Сообщение.
От Станислава.
Анфиса открыла его, всё ещё не понимая, что происходит.
«Твой муж отправил фотографии моей жене. Теперь я потерял всё. Думаешь, это пройдёт бесследно? Сильно ошибаешься».
Она читала и перечитывала эти строки, не веря прочитанному.
Григорий отправил фотографии жене Станислава.
Найти её было несложно — Станислав когда-то хвастался связями тестя, выкладывал семейные фото в соцсетях. Супруга Сокола, дочь влиятельного бизнесмена, была известной персоной. Григорий нашёл её профиль и отправил снимки из аэропорта анонимно.
Теперь он — изгой. Без денег, без связей, без защиты.
И он винит в этом Григория.
И её.
Анфиса схватила телефон обеими руками, набрала номер мужа снова. Недоступен.
Ещё раз.
Ещё.
— Возьми трубку, — прошептала она, почти умоляя. — Гриша, пожалуйста, возьми трубку...
Но он не брал.
Она металась по двору, снова и снова нажимая кнопку вызова. Пыталась дозвониться до кого угодно — до Григория, до дома, до Глеба.
Но никто не отвечал.
Мать не вышла из дома. Отец не появился в окне.
Никто не хотел её видеть.
***
К вечеру Анфиса добралась до избушки прабабушки Клавы. Шла пешком. Лёгкая курточка не спасала от ветра, ноги промокли насквозь.
Загорелая кожа, блеск в глазах — всё это казалось насмешкой.
Старушка открыла дверь, посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом.
— Заходи, — сказала она просто.
Анфиса вошла и застыла. Она смотрела на чемоданы, не в силах отвести взгляд. Они стояли как приговор. Как черта, за которую она перешла и назад дороги нет.
Из избы донёсся голос бабушки:
— Гришенька привёз. Хороший парень. Жалко его.
Анфиса переступила порог. Бабушка Клавдия стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Не оборачивалась.
— Баб Клав... я...
— Молчи, — оборвала старуха. — Устала я слушать. Помогать будешь — живи. Ныть будешь — проваливай. Мне нянька не нужна, работница нужна.
Анфиса сжала руки в замок, уставившись в пол.
— Он... он забрал Глеба.
— Забрал, — бабушка не оборачивалась. — И правильно сделал. Сыну отец нужен. Нормальный отец. Не мать, которая за юбкой мужицкой побежала.
Слова резали, как ножом.
— Я не... я просто хотела отдохнуть...
— Отдохнуть, — бабушка фыркнула. — С чужим мужиком в обнимку отдыхать поехала. Думала, никто не узнает? Думала, вернёшься — и всё как прежде? Предвидела я это всё.
Анфиса молчала. Комок в горле не давал дышать.
— Дура ты, — бабушка наконец обернулась. Глаза острые, проницательные. — Мужик у тебя был хороший. Работал как вол, семью тянул. Сына любил. А ты что сделала?
Анфиса закрыла лицо руками.
— Захотелось красивой жизни, — продолжала старуха, ковыляя ближе. — Захотелось внимания, цветочков, ресторанчиков. А что у тебя было — не ценила. Вот и осталась у разбитого корыта.
— Я исправлюсь, — прошептала Анфиса сквозь слёзы. — Я вернусь к нему, попрошу прощения...
— Поздно, — отрезала бабушка. — Некоторые вещи не прощаются. Ты его предала. Родителей своих довела до больницы. Сына бросила. Думаешь, он тебя простит? Захочет назад взять?
— Но я же люблю его! — Анфиса подняла голову, слёзы текли по щекам. — Я люблю Глеба! Я хочу вернуться!
Бабушка посмотрела на неё долго, потом качнула головой.
— Любовь — это не слова. Это дела. А ты что сделала? — Она развернулась и пошла к печи. — Ладно. Покажешь, что исправилась, — может, и поверят. Не покажешь — так и состаришься одна, как я.
Анфиса провела первую ночь без сна. Лежала на продавленной кровати в холодной комнате, слушая, как старуха храпит за стеной, как скрипит ветер в щелях, как где-то ухает сова.
Она вспоминала — как Станислав наливал ей шампанское. Как смеялся, рассказывая про Григория.
— Твой муженёк — настоящий праведник, — говорил он с усмешкой, покачивая бокал. — В командировках сидит один, как монах. Не пьёт с рабочими, не гуляет налево. Скучный, если честно.
Эти слова звучали в голове, как издёвка.
Григорий был верен. Всегда. Все семь лет.
А она... она придумала историю про помаду. Наврала родителям. Убедила их, что муж изменяет. Чтобы получить разрешение. Чтобы её отпустили.
Анфиса повернулась на бок, уткнулась лицом в подушку, которая пахла затхлостью и стариной.
Она потеряла всё. Мужа. Сына. Родителей. Дом.
И ради чего? Ради трёх дней с человеком, который теперь угрожал ей? Который использовал её — и бросил, как только начались проблемы?
Слёзы текли и текли, пока не кончились совсем.
***
Прошла неделя.
Анфиса вставала с рассветом, топила печь, таскала воду из колодца, мыла полы, стирала бельё в старом корыте. Бабушка Клава командовала, не давая ни минуты передышки.
— Дров принеси.
— Курам корм насыпь.
— Бельё развесь.
Анфиса выполняла всё молча, механически. Руки покрылись ссадинами и трещинами, ногти сломались, спина ныла, лицо обветрилось.
Каждый вечер она пыталась дозвониться до Глеба. Связь ловила плохо — одна палочка, иногда пропадала совсем.
Она писала Григорию.
«Гриша, прости меня. Пожалуйста, дай мне шанс всё объяснить».
«Я была дурой. Я всё понимаю. Мне нужно увидеть Глеба».
«Прошу тебя, ответь. Хотя бы скажи, как наш сын».
Сообщения уходили, но ответов не было.
Анфиса опустила телефон, уставилась в стену.
Она попыталась вспомнить — когда именно всё пошло не так? Когда она решила, что три дня с Соколом важнее, чем семь лет с Григорием?
Когда она поверила Станиславу, который говорил ей, что она «заслуживает большего»?
Она вспомнила его последнее сообщение. Угрозы. Злобу.
Он использовал её. Она была для него просто способом развлечься. Отомстить Григорию. Унизить его.
А она? Она купилась на красивые слова и дорогой ресторан.
Анфиса закрыла лицо руками.
Как же она могла быть такой слепой?
***
Она пыталась уехать снова и снова. Собирала вещи, надевала куртку, шла к остановке. Но каждый раз что-то мешало — то нога подвернётся на крыльце, то автобус сломается прямо перед отъездом, то денег не хватит на билет. А главное — ей некуда было идти. Муж не отвечал. Родители отвернулись.
«Может, это знак?» — говорила бабушка Клава, качая головой.
Анфиса сидела у окна в старом кресле, смотрела на дорогу. Покачивалась медленно, монотонно. День сменялся ночью, апрель — маем, весна — летом.
Бабушка Клава ворчала на неё по утрам, командовала, гоняла по хозяйству. Анфиса слушалась молча. Носила воду, полола грядки, кормила кур.
Родители не приезжали. Глеб рос без неё — где-то там, в другой жизни, которую она потеряла.
Некоторые дороги ведут только в одну сторону.
За три дня отдыха она заплатила всем, что имела.
В предыдущей части:
Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!