Григорий застегнул молнию на чемодане и тяжело опустился на край кровати. За окном дождь со снегом — серый, унылый, бесконечный. Завтра снова командировка. Неделя на объекте, без выходных.
Григорий потёр ладонями лицо, провёл пальцами по вискам. Голова раскалывалась — недоспал, переработал, устал так, что каждое движение давалось с трудом.
— Гриш, ты чай будешь? — крикнула из кухни Анфиса.
— Налей, — отозвался он глухо, продолжая массировать виски.
Послышался звон посуды, шипение чайника, знакомые домашние звуки. Григорий посмотрел на чемодан. Рубашки, джинсы, термобельё — всё сложено аккуратно, по привычке. Семь лет женаты, и Анфиса всегда помогала ему собираться. Гладила рубашки, проверяла, всё ли взял. Заботилась.
Она появилась в дверях спальни с двумя дымящимися чашками. Волосы собраны в хвост, домашняя футболка чуть великовата — видимо, его. На лице лёгкая улыбка, но какая-то... неуловимо отстранённая.
— Держи, — протянула она одну чашку. — С мёдом, как любишь.
— Спасибо, — Григорий взял чашку, сделал глоток.
Анфиса устроилась рядом, поджав под себя ногу, прижалась плечом. Пахло её шампунем — яблоками и чем-то цветочным. Он автоматически обнял её за плечи, притянул ближе.
Они посидели так молча. Григорий смотрел в окно, на размытые огни соседних домов. Анфиса что-то листала в телефоне, потом отложила его и сделала небольшой глоток чая.
— Слушай, у меня идея, — начала она вдруг, не поднимая глаз на него. — Пока ты в командировке, я к родителям съезжу. С Глебушкой. На неделю. У меня как раз отпуск начинается.
Григорий кивнул, прикрыв глаза.
— Нормально. Маме помощь нужна?
— Ну да, — Анфиса потеплее укуталась в его объятие. — Мама звонила на днях — говорит, тяжело им одним. Да и Глебу полезно будет — свежий воздух, молоко козье попьёт. Город совсем замучил нас обоих. Он бледный стал, по ночам плохо спит.
Григорий открыл глаза, посмотрел на жену. Она по-прежнему не встречалась с ним взглядом — смотрела куда-то вперёд, в стену, будто обдумывая что-то важное.
— Езжайте, — он крепче сжал её плечо. — Я только за. Родителям привет передай. Скажи, что сам приеду, как освобожусь. Помогу по хозяйству.
Анфиса повернулась к нему, улыбнулась — быстро, словно по привычке — и поцеловала в щёку.
— Хорошо. Спасибо.
Они допили чай в тишине. Григорий поставил пустую чашку на тумбочку, потянулся. Кости хрустнули.
— Ложиться пора, — пробормотал он. — Завтра в шесть подъём.
— Иди, я посуду уберу, — Анфиса поднялась, забрала обе чашки.
Григорий проводил её взглядом. Она вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Послышался звук льющейся воды, стук посуды.
Он лёг на кровать, натянул одеяло. Закрыл глаза.
Что-то в её голосе было странное. Неуловимое. Словно она репетировала эту фразу заранее.
Но усталость накрыла его волной, и он провалился в сон, не успев додумать эту мысль до конца.
***
Автобус затормозил у покосившейся остановки в центре деревни ровно в полдень. Двери с шипением открылись. Анфиса с Глебом вышли последними — сумки тяжёлые, ступеньки скользкие.
— Бабуля! — Глеб увидел бабушку и сорвался с места, едва не поскользнувшись на обледенелой дороге. Куртка расстёгнута, шапка съехала набок.
— Глебушка! — Лидия Васильевна, мать Анфисы, широко раскрыла руки. — Ой, родной мой! Как же ты вырос!
Она расцеловала его в обе щёки, пригладила взъерошенные волосы, отстранилась, чтобы рассмотреть получше.
— Худой какой... Небось, в городе одними бутербродами кормят?
— Ба, ну что ты! — засмеялся Глеб. — Мама готовит!
Анфиса подтащила сумки ближе, выдохнула.
Отец стоял чуть поодаль, у старенькой синей машины, облокотившись на капот. Владимир Петрович — высокий, жилистый, с сединой в коротко стриженных волосах. Лицо обветренное. Руки в кармане потёртой куртки. Молчаливый, сдержанный.
Он кивнул дочери — один раз, коротко.
— Здравствуй, пап, — Анфиса подошла, хотела обнять, но он уже отвернулся, открывая багажник.
— Здравствуй, — бросил он глухо. — Давай сумки.
Он молча уложил всё в багажник, захлопнул крышку. Лидия Васильевна уже усаживала Глеба на заднее сиденье, поправляла ему куртку, причитала что-то про холод и простуды.
Анфиса села вперёд, рядом с отцом. Двигатель завёлся с третьего раза — старая машина, но ухоженная. Отец никогда не позволял ей ломаться.
Поехали. Глеб болтал без умолку — рассказывал про друзей, про новую игру на планшете, про то, как они с папой строили башню из конструктора.
Лидия Васильевна ахала, смеялась, задавала вопросы. Владимир Петрович молчал, глядя на дорогу. Руки крепко сжимали руль. Анфиса смотрела в окно — знакомые дома, заборы. Ничего не изменилось. Как будто время здесь остановилось.
***
Дом встретил теплом и запахами детства. Пахло пирогами с капустой, свежим хлебом, чем-то сладким — вареньем, наверное. Лидия Васильевна явно готовилась к их приезду.
— Ух ты, как вкусно! — Глеб сбросил ботинки и помчался на кухню.
— Глеб, руки помой сначала! — крикнула Анфиса вслед, но он уже скрылся за дверью.
Владимир Петрович занёс сумки, поставил в прихожей. Молча прошёл в свою комнату, прикрыл дверь. Анфиса вздохнула. Отец всегда был немногословным, но сегодня он казался особенно замкнутым.
Она поднялась на второй этаж, в маленькую комнату под скатом крыши — Глебову. Здесь он всегда останавливался, когда приезжал. Любимое место — у окна стояла его старая кровать, на стене висели детские рисунки, на полке — игрушки, оставленные год назад.
Анфиса распаковала вещи, разложила по полкам. Глеб уже вернулся, уплетая пирог, крошки сыпались на пол.
— Глеб, аккуратнее!
— Ага, — пробормотал он с набитым ртом.
Она спустилась на кухню. Глеб остался в своей комнате, устроившись на кровати с планшетом. Родители уже накрывали на стол: борщ, пироги, солёные огурцы, сметана в глиняном горшочке. Лидия Васильевна суетилась, раскладывая тарелки. Владимир Петрович сидел во главе стола, резал хлеб — ровными, точными движениями.
Анфиса присела на свободный стул. Руки дрожали. Нужно было сказать. Сейчас. Иначе потом не решится.
— Мам, пап, — начала она осторожно, глядя в стол. — Мне нужно кое-что вам сказать.
Мать подняла голову, насторожилась. Руки замерли над тарелкой. Отец продолжал резать хлеб, но она видела — он слушает. Внимательно.
— Я хочу на пару дней уехать. Одна.
Повисла тишина. Даже нож в руках отца остановился.
— Куда? — спросила мать медленно, нахмурившись.
Анфиса сжала край скатерти, теребя вышитые цветы.
— На море. Мне нужен отдых. Понимаете, с Гришей у нас... — она запнулась, подбирая слова. — напряжённо стало.
Лидия Васильевна медленно опустила тарелку на стол. Лицо побледнело.
— Как это — напряжённо?
Анфиса вздохнула, опустила глаза ниже. Сердце колотилось. Она репетировала эту сцену в голове всю дорогу, но сейчас слова давались с трудом.
— Он всё время в командировках. Приезжает усталый, злой. Мы почти не разговариваем. Он как чужой стал. А недавно... — она сделала паузу, набрала воздуха, — недавно он вернулся из очередной поездки. С букетом цветов. Большим, дорогим. Весь такой довольный, улыбается. Я обрадовалась сначала, думала — наконец-то внимание. А потом стала стирать его рубашки и... нашла следы помады. На воротнике. Ярко-красной.
Мать ахнула, прижав ладонь ко рту. Глаза расширились.
— Господи... Гриша? Наш Гриша? Не может быть!
— Мам, я сама не верила, — голос Анфисы дрогнул. Она прикрыла лицо рукой, изображая слёзы. — Но это правда. Я его спросила — откуда цветы. Он говорит, просто так, захотел порадовать. А помаду я ему показала — он побледнел, сказал, что, наверное, в метро кто-то прислонился. Но я же не дура!
Лидия Васильевна опустилась на стул. Лицо осунулось, глаза наполнились слезами.
— Как же так... Я была уверена, что он порядочный. Столько лет... Он же так тебя любил. И Глебушку.
— Я закрываю на это глаза, мам, — Анфиса вытерла несуществующую слезу. — Потому что Глебу нужен отец. Я не хочу их разлучать. Но мне тяжело. Я задыхаюсь. Мне нужно просто уехать на три дня, побыть одной, привести мысли в порядок. Чтобы не наделать глупостей. Чтобы спасти наш брак.
Владимир Петрович резко отложил нож. Хлеб остался недорезанным. Он поднял голову, посмотрел на дочь долгим, тяжёлым взглядом. Глаза серые, проницательные. Такие, что хотелось отвести взгляд.
— А ты сначала проверь, прежде чем слёзы пускать, — произнёс он жёстко, отчеканивая каждое слово.
Анфиса вздрогнула.
— Пап, я...
— Ты хочешь сказать, что Гриша тебе изменяет? — Владимир Петрович выпрямился, скрестил руки на груди. Голос низкий, требовательный. — Зять мой, которого я как сына принял? Который семь лет не дал мне повода усомниться в нём? Который дом этот чинил?
— Я не придумала эту помаду! — Анфиса повысила голос, встречая его взгляд. — Я своими глазами видела!
— Помада на рубашке, — Владимир Петрович усмехнулся горько, качая головой. — А ты сразу — изменяет. Не поговорила нормально, не разобралась. Сразу приговор вынесла.
— Пап, я пыталась с ним говорить! Он отмахивается! — Анфиса сжала кулаки. — Говорит, что я придумываю, что устал, что у него работа.
— В семье не должно быть секретов, — отец говорил медленно, словно объясняя ребёнку. — Всё решать нужно совместно. Вместе. А не за спиной. Не по углам шептаться, не за спиной ножи точить. — Он встал из-за стола, подошёл к окну, посмотрел на двор. — Приедет Гриша из командировки — вместе и съездите на море. Вдвоём. Как муж с женой. Поговорите. Разберётесь.
Анфиса почувствовала, как внутри всё сжимается. План рушился. Она не ожидала такого сопротивления.
— Пап, ты хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива? — Голос её стал тише, мягче, почти умоляющим. — Этот отдых мне нужен сейчас. Прямо сейчас. Чтобы разобраться в себе. Понять, что я чувствую. Что мне делать дальше. Если я сейчас не уеду, я сорвусь. Наговорю Грише гадостей. Устрою скандал. Разрушу всё окончательно.
Лидия Васильевна поднялась, подошла к дочери, присела рядом, взяла её за руку. Ладонь тёплая, шершавая от работы.
— Доченька, я понимаю... — Голос её дрожал. — Если он там развлекается, а тебе запрещает, значит, совесть нечиста. Разочаровал меня твой Гриша. Разозлил. — Она вздохнула тяжело, провела рукой по лицу. — Поезжай. Отвлекись. Отдохни. Только... — она сжала руку дочери крепче, заглянула в глаза, — только из ревности глупость там не натвори. Потом будешь жалеть всю жизнь. Грязь с себя не смоешь. Уважение к себе потеряешь. А это страшнее всего. Про Глебушку подумай. Он отца любит. Ему семья нужна.
— Мам, ну что ты такое говоришь! — Анфиса изобразила возмущение, отстранилась. — Я просто на три дня на море съезжу. Позагораю немного, в себя приду. И всё. Никаких глупостей.
Лидия Васильевна молча кивнула, но в глазах читалась тревога. Она не верила до конца, но хотела верить.
Владимир Петрович всё ещё стоял у окна, спиной к ним. Плечи напряжены, руки за спиной сцеплены.
— Вас только прошу об одном, — продолжила Анфиса тише, осторожнее. — Если Гриша вдруг позвонит, хотя это маловероятно — он во время командировок всегда слишком занят, вечно на объектах, связь плохая, — просто скажите ему, что я у бабушки Клавы. Он знает, что связь там совсем не ловит. А Глебу я сама скажу, что уезжаю к прабабушке. Глеб туда всё равно не захочет — не нравится ему там. Старая она, вредная, он её бабой Ягой называет. Запах там затхлый и всё такое.
Владимир Петрович резко развернулся. Лицо каменное, глаза жёсткие.
— Не впутывайте меня в это, — бросил он холодно и отчётливо. — Не просите меня врать. Зятю, которого я уважаю. Решайте сами.
Он вышел из кухни тяжёлым шагом. Дверь хлопнула.
Повисла тишина. Лидия Васильевна сидела, сжимая руки на коленях. Губы дрожали. Анфиса видела — мать разрывается между дочерью и мужем, между жалостью и сомнением.
— Мам, — тихо позвала Анфиса.
Лидия Васильевна подняла глаза. Слёзы стояли на ресницах.
— Мам, не переживай ты так, — Анфиса встала, обняла мать за плечи. — Я просто на три дня съезжу на море. Стресс сниму. И всё.
Лидия Васильевна прижалась к дочери, всхлипнула тихо.
— Только будь осторожна. Береги себя.
— Обещаю, — прошептала Анфиса.
Внутри всё трепетало от предвкушения. Три дня свободы. Три дня вдали от быта, от рутины, от Григория с его усталым лицом и молчанием. Три дня, чтобы почувствовать себя живой, желанной, важной.
Где-то на краю сознания мелькнула тревога — лицо Глеба, спящего в обнимку с плюшевым мишкой. Григорий, уставший, с чемоданом у двери. Мать на крыльце, махающая рукой.
Но Анфиса отмахнулась от этих мыслей. «Всего три дня. Никто не узнает. Я просто отдохну».
Она не знала, что эти три дня перевернут всё.
***
На следующее утро Анфиса встала рано. Небольшая сумка стояла уже собранная — лёгкие вещи, купальник, косметичка. Она собрала её ночью, когда все спали, достав из своего старого шкафа летние платья и забытый купальник.
Глеб ещё спал. Она поцеловала его в лоб, пригладила волосы.
— Глебушка, — тихо позвала она.
Мальчик приоткрыл глаза, зевнул.
— Мам?
— Я уезжаю на пару дней к прабабушке Клаве. Ей помочь нужно. Ты тут с бабушкой и дедушкой останешься, хорошо?
— К бабе Клаве? — Глеб скривился. — Фу, там страшно. Она злая.
— Глебушка, не говори так, — Анфиса погладила его по щеке. — Она старенькая, ей помощь нужна. Я быстро. Три дня — и вернусь.
— Ладно, — пробурчал Глеб и отвернулся к стене.
Анфиса спустилась вниз. Лидия Васильевна уже хлопотала на кухне — жарила яичницу, кипятила чайник. Лицо бледное, глаза покраснели — видимо, плохо спала.
— Доченька, покушай хоть, — она поставила на стол тарелку с яичницей, нарезала хлеб. — В дорогу силы нужны.
— Спасибо, мам, — Анфиса присела, но есть не хотелось. Внутри всё сжалось от волнения. Она проверила телефон — сообщение от Станислава пришло ещё вчера вечером.
«Встретимся в аэропорту. Жду».
Сердце забилось быстрее. Она быстро заблокировала экран.
— Ты когда уезжаешь? — спросила мать тихо, садясь напротив.
— Сейчас. Автобус в девять. — Анфиса сделала глоток чая. Горячий, обжигающий.
Лидия Васильевна молчала, теребя край фартука. Потом вздохнула.
— Если Гриша позвонит...
— Скажите, что я у бабушки Клавы, — перебила Анфиса. — Связь там не ловит. Он поймёт.
— Доченька, — мать протянула руку, накрыла её ладонь. — Ты уверена, что делаешь правильно?
Анфиса встретила её взгляд. На мгновение дрогнула — мать смотрела с такой тревогой, с такой болью. Но она быстро взяла себя в руки.
— Да, мам. Мне это нужно.
Лидия Васильевна кивнула, опустила глаза.
Владимир Петрович так и не вышел. Анфиса слышала, как он возился в сарае — стук молотка, скрип досок. Он избегал её. Не хотел прощаться.
В половине девятого Анфиса надела куртку, взяла сумку.
— Я пошла, мам.
Лидия Васильевна обняла её крепко, прижала к себе.
— Береги себя. Пожалуйста.
— Обещаю.
Они вышли на крыльцо. Анфиса быстро пошла к остановке, не оглядываясь. Если обернётся, увидит глаза матери — и может передумать.
Автобус пришёл вовремя. Она села у окна, положила сумку на колени. Двигатель загудел, автобус тронулся.
***
Она увидела его сразу. Станислав стоял у стойки информации, в дорогом синем костюме, листал что-то в телефоне. Заметил её — их взгляды встретились. Он еле заметно кивнул, указал на кафе.
Они встретились у барной стойки, заказали кофе. Отошли к окну, говорили негромко, наклонившись друг к другу — со стороны просто двое пассажиров, убивающих время перед рейсом.
Они не заметили мужчину в рабочей куртке цвета хаки, стоявшего неподалёку. Сергей, знакомый Григория, ждал свой рейс.
Сергей нахмурился. Жена Григория — он её сразу узнал. Видел пару раз. Достал телефон, незаметно поднял, сделал несколько снимков. Анфиса и мужчина допили кофе и проходили мимо, направляясь к выходу на посадку. Он успел сделать ещё один кадр — как они смеются, как он касается её локтя, ведя вперёд.
Сергей опустил телефон, посмотрел на экран. Фотографии чёткие. Она — узнаваема. Он — тоже.
— Ничего себе, — пробормотал он себе под нос.
Он открыл контакты, нашёл номер Григория. Пальцы зависли над экраном.
Говорить или нет?
С одной стороны — не его дело. Влезать в чужую семью — последнее дело.
С другой — Григорий хороший мужик. Честный. Работящий. Помогал ему не раз. Выручал. А таким людям надо помогать.
***
Сообщение от незнакомого номера пришло, когда Григорий сидел на объекте, разбирая смету. Вечер, усталость, голова гудела от цифр.
Телефон завибрировал. Он машинально разблокировал экран.
«Григорий, видел твою жену в аэропорту. Держи фото. Серёга».
Ниже — фотография.
Григорий замер.
Анфиса. Его жена. А рядом?
Он увеличил снимок. Присмотрелся к лицу мужчины.
И похолодел.
Сокол.
Продолжение:
Спасибо за прочтение, лайки, донаты и комментарии!