Не родись красивой 124
В детдоме Ольга рассказывала Маргарите Петровне о том, что завтра пойдёт устраиваться на работу. Говорила негромко, почти шёпотом, будто боялась спугнуть эту тонкую возможность — как птицу, которая может улететь от одного резкого движения. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь лишний услышал. Но Маргарите Петровне она доверяла — эта женщина всё понимала. И помогала.
Ольга очень просила её приглядывать за Петенькой.
— Да уж придётся, — соглашалась Маргарита.
Сказала это по-своему сухо, будто отмахнулась, но Ольга видела: в этом “придётся” уже было и согласие, и привычка, и незаметная привязанность, которую Маргарита не любила показывать.
— Кажется, он на поправку пошёл. И кожа почище стала, и кушать побольше стал, — говорила она.
Ольга слушала и улыбалась одними губами. Сердце у неё, сжатое тревогой, чуть отпускало. Ей было радостно, что у неё с воспитательницей сложились хорошие отношения, и теперь оставлять Петю было не так страшно. Хотя она переживала. Потому что одно дело — держать его на своих руках, другое — оставлять и уходить, оставляя мальчика на милость чужого человека.
— Куда же ты на работу? — спросила её Маргарита.
— На ферму пойду.
Маргарита Петровна даже остановилась на секунду, посмотрела на неё внимательнее.
— На ферму? Кем? Тебя возьмут?
Она не могла скрыть удивления. В этой тоненькой девушке силы едва теплились, а на ферме за чужую спину не спрячешься. Маргарита смотрела на Ольгу так, будто пыталась представить её рядом с коровами — и не могла.
Ольга сжала пальцы, чтобы не выдать дрожь.
— Я буду стараться, иначе с голоду умру, — пообещала она.
И тут же, не удержавшись, сказала то, о чём думала каждый день:
— А я хотела ещё Петеньку отсюда забрать.
Маргарита Петровна посмотрела на неё строго — как взрослая женщина на девчонку, которая слишком много хотела взвалить на себя.
— Ну ты, девка, свои фантазии-то уйми. Ты давай сначала сама на ноги встань, а потом уж о ребёнке говори. Здесь-то он худо - бедно, а сыт, а дома кормить чем будешь, если самой нечего есть?
Эти слова были жестокие — и честные. Оля понимала: Маргарита права. Понимала умом. А сердце всё равно тянулось к одному: взять, унести, спрятать, не отдавать этому шумному дому, где рядом умирают дети.
— Теперь без детдома мне будет… грустно, — сказала Ольга тихо, пытаясь улыбнуться.
И с надеждой смотрела на Маргариту: как на человека, который может спасти Петеньку.
Вечером бабка Арина рассказывала Ольге, что её дочка, Антонина, вместе со своим мужем Виктором работает на ферме. Говорила негромко, по-домашнему, будто рассказывала про погоду, а на деле — про спасение: о том, чем живут люди и как можно держаться. Колхоз находился на окраине города. Деревня была такой же улицей, как у них. Там у бывшего помещика всегда была ферма, и при советской власти она осталась. Только отошла заводу. Не стало барина — остались коровники, сараи, стойла, тяжёлый запах скотины и вечная работа. Вот Антонина там и работает. Денег им платят маловато, но дают молоко — и это молоко в нынешние времена было почти как деньги: им можно было и себя поднять, и ребёнка подкормить, и даже обменять на что-нибудь нужное.
— Так что, если тебя возьмут, было бы неплохо, — говорила баба Арина, и в голосе её слышалось и облегчение, и тревога. — Только вот сможешь ли ты там работать?
Ольга молчала. Она и сама не знала.
Утром Ольга отправилась на ферму. Бабка Арина объяснила, как туда добраться. Сложного ничего не было, если не считать, что идти пришлось далеко. Немного ближе, чем до приюта, но всё равно путь неблизкий
Ферма встретила её запахом — тяжёлым, кислым, въедливым. Пар стоял над навозом, над влажной соломой, над тёплыми боками скотины. Ольга остановилась на секунду, будто ноги сами хотели повернуть обратно. Но к ней подошла Антонина — и её присутствие не давало отступить.
Бригадиром оказался невысокий круглый мужичок. Лицо у него было красноватое, обветренное, глаза — прищуренные. Антонина представила ему Ольгу.
— Иваныч, может, сыщется для неё какая работа?
— А она что, родственница, что ли, твоя? — спросил Анатолий Иванович, не скрывая сомнения.
— Да нет, не родственница. Встретила её у мамани.
Бригадир посмотрел на Ольгу так, будто примерял на неё хомут.
— А ты что, Антонина, разве сама не видишь? Её любая корова хвостом перешибёт.
Ольга почувствовала, как щеки вспыхнули. Хотелось сказать, что она не такая хрупкая, что она вытерпела этап, тюрьму, холод, голод — но она молчала. Здесь не спрашивали, что она вытерпела. Здесь спрашивали, что она может делать.
— Вот и пускай тренируется, — бойко ответила Антонина.
Анатолий Иванович посмотрел на девушку с недоверием.
— Не знаю. Сдаётся мне, что долго она тут не протянет, — сказал он.
— А ты попробуй. А может, и ничего. Разработается, — Антонина стояла на своём.
Анатолий Иваныч отмахнулся, будто устал от разговоров.
— Ладно, Тонька, иди работай, хватит говорить. Уж как-нибудь сам соображу, — ответил он не зло.
И опять внимательно посмотрел на Ольгу — снизу вверх, как на худую, бледную девчонку, которую жизнь уже успела переломить, а она почему-то всё ещё стоит.
— Даже не знаю, куда тебя, красавица, деть. Давай так. Бери вилы и убирай навоз. Денег я тебе не обещаю. Надо сначала разобраться, как ты работать будешь. Но полкринки молока будешь получать. Если согласна, то вилы вон там, у Макарыча.
Ольга кивнула головой. Полкринки молока уже было что-то. Учитывая, что она совсем ничего не получала, это было богатство. И ещё — это был шанс. Пусть грязный, тяжёлый, пахнущий навозом, но шанс.
Макарыч, высокий мужик, стоял в тёмном углу сарая и надевал рабочий ватник. В полумраке его фигура казалась ещё выше, шире. Он двигался неторопливо, по-хозяйски, как человек, который знает: работа никуда не денется.
— Чего тебе? — спросил он девушку, которая подходила к нему.
Ольга остановилась.
— А мне Анатолий Иванович велел у Макарыча вилы взять, — ответила она. – Это вы Макарыч?
— Ну я Макарыч, — сказал он без улыбки, будто поставил точку. — А вон вилы. Да чего они тебе? — спросил Макарыч и снова оглядел её, словно примерял к своим словам.
Ольга сглотнула.
— Работать буду… навоз убирать, — неуверенно ответила она.
Макарыч присвистнул, но ничего не сказал. Этот свист был и удивлением, и насмешкой, и жалостью — всё вместе. Он поправил ватник на плечах и махнул головой в сторону.
— Тогда пойдёшь со мной, — проговорил он. — Только вот что я тебе скажу: вся твоя одежда пропахнет навозом. От твоего аромата будут все шарахаться. Поэтому советую тебе принести рабочую фуфайку, платок и резиновые сапоги. А ещё нужны рукавицы, иначе уже через день все руки будут в мозолях.
Он говорил сухо, по делу, без издёвки.
— Я гляжу, ты слабенькая какая-то, — добавил он, и это прозвучало не как укол, а как констатация. В его глазах была та самая мужская прямота, которая не умеет обходить углы.
Ольга промолчала. Она стояла, чувствуя, как щёки у неё снова наливаются жаром. Не от тепла — от стыда. Стыд был за всё сразу: за свою худобу, за свои тонкие руки, за то, что она пришла сюда, не зная даже, в чём работать.
И сказала тихо, почти неслышно:
— Нет у меня никакой одежды.
Слова повисли в сарайном полумраке. Макарыч опять посмотрел на неё. Долго. Но сейчас уже ничего не сказал. Только взгляд его стал чуть тяжелее, как будто он увидел не просто девчонку, а всю её беду целиком — и понял: откуда тут взяться сапогам и рукавицам, если у человека вчера не было даже крыши над головой.
Он отвернулся, взял вилы и бросил коротко:
— Ладно. Пойдём. Сама увидишь.
На ферме было несколько загонов. В каждом стояли и лежали коровы. Пар от них поднимался в холодном воздухе, пахло тёплым телом, сырой соломой, навозом — запах был такой густой, что казалось, он прилипает к коже сразу. Макарыч зашёл в один из загонов, животные сразу встали. Некоторые подошли к нему, ткнулись влажными мордами, обнюхивали, будто признавали своего.
Ольга стояла ни жива ни мертва. Коровы казались ей огромными, непомерными — с тяжёлыми боками, с влажными глазами и с рогами, которые, как ей мерещилось, могли одним движением распороть тебя.