Жалобный, едва слышный писк пронзил морозный воздух, заставив молодого егеря Игната остановиться. Звук был настолько тонким, что почти тонул в скрипе снега под широкими лыжами. Он прислушался. Тишина. Только ветер гудел в вековых соснах Уральской тайги. Показалось. Он уже хотел двинуться дальше, как писк повторился. Отчаянный, полный холода и безысходности.
Игнат развернулся и пошел на звук. Через пару десятков метров он увидел то, что заставило его сердце сжаться в ледяной комок. На поляне, припорошенной свежим снегом, лежала огромная медведица. Ее густая бурая шерсть была испачкана темными пятнами запекшейся крови. Рядом валялись гильзы — браконьеры. Но не это было самым страшным. К холодному боку мертвой матери прижимался крошечный комок меха. Медвежонок. Он дрожал так сильно, что казалось, вот-вот рассыплется на части. Он тыкался мордочкой в застывшую шерсть, пытаясь найти тепло и молоко. Но находил лишь смертельный холод.
Его тихий, жалобный скулеж был единственным звуком жизни в этом царстве смерти. Игнат знал правила. Он должен был оставить все как есть. Таков закон тайги — слабый погибает. Вмешательство человека — преступление против природы. Но, глядя в полузакрытые, подернутые пленкой глаза-бусинки, он не видел закона. Он видел крошечное, беззащитное существо, обреченное на мучительную смерть от голода и мороза.
Он снял с плеча мешок, вытряхнул из него припасы, осторожно, двумя руками поднял ледяной, почти невесомый комок. Медвежонок даже не сопротивлялся, у него не было сил. Игнат распахнул свой овчинный тулуп и прижал малыша к груди. Сквозь толстую ткань свитера он почувствовал, как бешено колотится крошечное сердце. Это было десять лет назад.
Сегодня Игнату Петровичу было уже за 70. Его лицо, иссеченное морщинами, как кора старого дуба, хранило суровость и мудрость, которую дает только долгая жизнь в единении с природой. Он был живой легендой Висимского заповедника, человеком, который читал тайгу как открытую книгу. Но времена менялись. Новое начальство в лице молодого и амбициозного директора Андрея Викторовича смотрело на Игната как на музейный экспонат.
Андрей верил в технологии, в жужжащие над лесом дроны, в данные с GPS-ошейников, в спутниковые карты и толстые папки с отчетами. Старые методы Игната, его интуиция, его способность читать следы, которым несколько дней, его знания каждой звериной тропы, казались директору чем-то вроде «шаманства».
— Петрович, ну что ты опять со своими следами? — говорил Андрей, глядя на экран планшета. — У меня тут по тепловой карте все чисто. Никакой активности в твоем квадрате.
Игнат лишь молча качал головой.
— Машина видит тепло, но не видит злобы. Машина видит движение, но не видит умысла.
А в его лесу поселился умысел. Холодный, расчетливый и жестокий. Уже вторую неделю он находил следы их присутствия. Не просто охотников. Эти были профессионалами. Они передвигались на мощных снегоходах, но бросали их за несколько километров, чтобы идти пешком и не шуметь. Они использовали оружие с глушителями. И они были неуловимы.
Сегодня утром Игнат наткнулся на то, что заставило застыть кровь в его жилах. Под заснеженным кедром лежала туша рыси, прекрасного сильного зверя. Но от него осталась лишь груда костей и мяса. Шкуру сняли профессионально, одним лоскутом. Лапы и голову отрубили. Видимо, на сувениры для богатого заказчика. Игнат стоял над останками, и глухая ярость клокотала в его груди. Это был не просто промысел, это было осквернение.
Он вернулся на кордон к обеду. Андрей Викторович был занят. Суетился в преддверии приезда какой-то важной комиссии из Москвы. Он выслушал Игната, нервно постукивая пальцами по столу.
— Рысь, говоришь? Да, неприятно. Я передам информацию. Опергруппа будет через пару дней, как раз после отъезда комиссии. Ты, Петрович, главное, сам не лезь. Это не твой уровень. Эти ребята вооружены и опасны. Сиди на кордоне.
— Через пару дней они уже в городе будут водку пить, добычу обмывать, — хрипло возразил Игнат. — Андрей Викторович, погоду видел? Буран надвигается. Сильнейший за последние лет пять. Они под его прикрытием и уйдут. Следы заметут, и ищи их потом до весны.
Директор раздраженно вздохнул.
— Игнат Петрович, я все понимаю. Но у меня комиссия. Мы не можем сейчас поднимать шум. Все по протоколу. Сиди здесь. Это приказ.
Игнат посмотрел в глаза молодого начальника. Он увидел там нежелание слушать, усталость от стариковских баек и страх испортить себе карьеру перед визитом столичного начальства. Спорить было бесполезно. Он молча кивнул и вышел из конторы. На улице уже завывал ветер, срывая с крыш снежную пыль. Небо наливалось свинцовой тяжестью. Буран действительно приближался.
Игнат знал, что это значит. Для браконьеров — идеальное окно, чтобы замести следы. Для него — последний шанс. Он зашел в свою старую, пропахшую дымом и сушеными травами избу. Достал из шкафа телефон. Старый, кнопочный. Единственная связь с миром. Набрал номер внучки.
— Дед, привет! Как ты там? — раздался в трубке веселый голос Ани.
— Здравствуй, Анюта. Да помаленьку. Ты как?
— Я нормально. Дедуль, я тебе снова про то же. Бросай ты свой лес, переезжай ко мне в город. Зима, вон какая лютая. А ты один. Я волнуюсь.
Игнат посмотрел в окно на темнеющие ели, качающиеся под напором ветра.
— Мой лес меня не обидит, внученька. А в твоем городе я за неделю задохнусь. Не переживай за меня.
Он положил трубку, чувствуя знакомую тоску. Он понимал, что она права. Силы уже не те. Но уйти отсюда — все равно, что предать себя, свою жизнь. Память о жене, похороненной на маленьком сельском кладбище неподалеку. Нет. Его место здесь. До самого конца.
Игнат открыл старый деревянный сундук. На дне, завернутая в промасленную тряпку, лежала его верная двустволка Иж-27. Он проверил патроны: картечь на крупного зверя, дробь на мелочь. Насыпал в термос горячего чая с шиповником. Положил в рюкзак краюху хлеба, кусок сала и коробку спичек в непромокаемом пакете.
Он не собирался вступать в бой. Он хотел лишь пройти по их следу, пока его не замело, и отметить на карте их возможное лежбище. Чтобы когда приедет опергруппа, им было с чего начинать. Он знал, что нарушает приказ, знал, что рискует. Но мысль о том, что убийцы уйдут безнаказанными, была невыносимой. Это была его тайга. И он был за нее в ответе.
Он плотнее запахнул тулуп, закинул за спину старенькое ружье и, не оглядываясь, шагнул в белую воющую мглу. Дверь за его спиной со стуком захлопнулась, отрезая его от тепла, от связи, от всего мира. Впереди была только тайга, смертельная метель и двое вооруженных убийц.
Снег бил в лицо колючей ледяной крошкой. Ветер, налетевший с северных хребтов, выл в верхушках сосен, как стая голодных волков. Мир сузился до нескольких метров впереди, до белой, бешено кружащейся пелены. Игнат шел не видя, а чувствуя. Он опустил голову, прикрывая лицо воротником тулупа, и двигался вперед, полагаясь на память и инстинкты, отточенные за шестьдесят лет жизни в тайге.
Он знал этот лес как свои пять пальцев. Знал, где пологий склон переходит в овраг, где под снегом прячется коварный бурелом, а где можно срезать путь по замерзшему руслу ручья. Следы снегоходов почти полностью исчезли под свежим покровом. Но Игнат видел то, что не заметит ни одна камера. Вот едва заметная вмятина. Здесь тяжелая машина продавила наст еще до начала метели. Вот неестественно обломанная ветка на высоте человеческого роста. Ее зацепили рулем или плечом. Воздух был чист, но старик улавливал в нем едва различимый чужеродный запах. Горьковатый призрак выхлопных газов, который вмерз в мороз и теперь медленно оттаивал под дыханием бурана.
Они были где-то рядом. Может, в часе ходу. Может, в двух.
В это же время, в пяти километрах к востоку, в небольшой низине, укрытой от самого сильного ветра лапами разлапистых елей, двое мужчин сидели в тесной палатке. Снаружи ревела стихия, а внутри горела газовая горелка, на которой в котелке таял снег. Атмосфера была наэлектризована до предела.
— Я говорю, надо сваливать, Сергей! — молодой парень Виктор нервно грыз заусенец. Его лицо было бледным, а глаза бегали. — Такой буран я последний раз в детстве видел. Нас тут завалит к чертовой матери. Мы потом и на снегоходах не выберемся.
Второй, мужчина лет сорока, крепко сбитый, с жестким обветренным лицом и холодными бесцветными глазами, медленно помешивал воду в котелке. Его звали Сергей. Он был спокоен, как удав.
— Успокойся, Витя. Паникуешь, как баба. Буран — это наше прикрытие. Идеальное. Пока эти легавые из города приедут, тут метровый слой снега ляжет. Ни одна собака след не возьмет. А мы спокойно отсидимся и уйдем по холодку.
— Отсидимся? Да нас найдут замерзшими сосульками! Ты слышишь, что творится? И вообще, мы взяли рысь. Заказ выполнен. Деньги в кармане. Поехали отсюда!
Сергей поднял на него тяжелый взгляд.
— Заказ не выполнен. Заказ — это рысь и соболь. Лучший соболь. Царский. Я знаю, где он ходит. Его нора тут рядом, в полукилометре. Сегодня под такой шумок мы его и возьмем. А потом будем сидеть. День, два, сколько понадобится. У нас есть газ, есть жратва. А у тебя, Витя, есть долги. Или ты забыл, зачем сюда поперся? Думал, это прогулка по парку?
Виктор сглотнул и отвел взгляд. Он действительно был в долгах по уши, и эта работа была его единственным шансом расплатиться. Но он вырос здесь, в поселке на краю заповедника. Он с детства слышал от стариков рассказы о том, как тайга не прощает ошибок и самонадеянности. А в голосе Сергея звучала именно она — холодная городская самоуверенность человека, который считает, что с помощью дорогого снаряжения и хорошего оружия может покорить любую стихию. Виктор боялся. Он боялся бурана, боялся этого леса, и все больше начинал бояться своего молчаливого, безжалостного напарника.
— А если старик этот, егерь... Игнат... пойдет по следу? — тихо спросил он.
Сергей усмехнулся.
— Старик? Да он в такую погоду из избы нос не высунет. А если и высунет, то это его проблемы. Пенсию ему прибавят. Посмертно.
Игнат почувствовал, что силы начинают его оставлять. Ему было не тридцать и даже не пятьдесят. Каждый шаг давался с трудом. Мороз пробирался под тулуп, леденил руки в толстых рукавицах. Ноющая боль в старом переломе на ноге становилась все острее. Он остановился, чтобы перевести дух, прислонившись к стволу могучего кедра. Отвинтил крышку термоса. Горячий сладкий чай с шиповником обжег горло и на мгновение согрел изнутри.
Он знал, что останавливаться надолго нельзя. Замерзнешь и не заметишь, как уснешь навсегда. Нужно было найти укрытие. И он знал, где оно может быть. Впереди, примерно в километре, должна быть старая заимка, брошенная еще в прошлом веке. Там остались стены, часть крыши. Можно развести огонь, переждать самую ярость бури.
Он двинулся дальше, теперь уже не столько по следу, сколько к цели. Ветер усилился до штормового. Он валил с ног, забивал дыхание снегом. Видимость упала до нуля. Игнат шел, выставив вперед руку, почти на ощупь. Снег под лыжами стал предательски рыхлым. Он понимал, что сбился с тропы и идет по склону оврага. Нужно было подниматься выше, к гребню.
Он сделал шаг, перенося вес на правую ногу. И в этот момент под ним что-то глухо хрустнуло. Наст, подмытый талой водой и прикрытый свежим снегом, не выдержал. Земля ушла из-под ног. Он не успел даже вскрикнуть. Короткий миг невесомости, полет в белую бездну. Затем удар. Жесткий, оглушающий. Огненная боль пронзила голень, послышался отвратительный хруст ломающегося дерева. Это его старая верная лыжа разлетелась в щепки, врезавшись в скрытый под снегом ствол упавшего дерева. Его тело по инерции пролетело еще несколько метров вниз по склону, переворачиваясь и зарываясь в глубокий сугроб. Мир превратился в мешанину белого и черного, ледяного холода. А потом наступила тишина. Оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь далеким воем ветра где-то там, наверху.
Он лежал на дне оврага, засыпанный снегом, с раздробленной лыжей и невыносимой болью в ноге. Один. В самом сердце умирающей от холода тайги.
Первые секунды после падения были оглушающей пустотой. Потом вернулся звук, приглушенный ватный вой ветра где-то высоко над головой. А следом пришла боль. Она взорвалась в левой голени тысячей огненных игл, потом сжалась в один тугой пульсирующий узел. Игнат застонал, звук утонул в снегу, забившим ему рот. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Оно было чужим, замерзшим и тяжелым. Снег. Он был повсюду. В ушах, за воротником, под одеждой. Холод пробирался к самой коже.
«Вставать, надо вставать», — билась в мозгу одна-единственная мысль. — «Заснешь — не проснешься».
Он знал это так же твердо, как то, что солнце встает на востоке. Собрав остатки воли в кулак, он перевернулся на спину, отплевываясь от снега. Над ним, сквозь бешеную круговерть метели, смутно темнело небо. Склоны оврага уходили вверх, теряясь в белой мгле. Он был на дне ловушки.
Игнат осторожно ощупал ногу. Даже сквозь толстую ткань ватных штанов пальцы наткнулись на неестественный изгиб кости. Перелом. Открытый или закрытый — сейчас было неважно. Важно то, что идти он не сможет.
Паника, холодная и липкая, попыталась подползти к горлу, но он задавил ее на корню. Паника в тайге — это второй убийца после мороза. Он заставил себя думать. Рационально. По пунктам. Первое — укрытие от ветра. Второе — огонь. Третье — дожить до утра.
Он огляделся. В нескольких метрах от него чернела огромная вывороченная корневая система старой ели, поваленной бурей много лет назад. Это было похоже на неглубокую пещеру, земляную нору. Идеальное убежище.
Он пополз. Каждый сантиметр давался с адской болью. Он цеплялся замерзшими пальцами за снег, подтягивал здоровое тело, волоча за собой бесполезную сломанную ногу. Хриплое дыхание вырывалось из груди облачками пара. Рюкзак и ружье, к счастью, не слетели со спины. Лишь больно били по ребрам при каждом движении.
Через вечность, которая на самом деле была минутами, он добрался до корней. Здесь, в земляной нише, ветер был слабее. Он смог сесть, прислонившись спиной к мерзлой земле. Дрожь колотила его так, что стучали зубы. Нужно было развести огонь.
Коченеющими непослушными пальцами он стянул рюкзак. Спички. Непромокаемый пакет спас их от влаги. Теперь растопка. Игнат вытащил нож и начал срезать с нижних, самых сухих корней тонкую, как бумага, смолистую кору. На это ушло еще больше драгоценного времени и сил. Пальцы не гнулись. Он несколько раз ронял нож в снег. Наконец, у него получилась небольшая горка сухой щепы. Он прикрыл ее от ветра полой тулупа и чиркнул спичкой. Головка отсырела и сломалась. Вторая. Третья. На четвертой вспыхнул крошечный огонек. Игнат, почти не дыша, поднес его к растопке. Кора вспыхнула, задымила, и тонкий язычок пламени лизнул темноту.
Победа. Маленькая, но жизненно важная. Он начал осторожно подкладывать в огонь мелкие сухие веточки, которые нащупал под корнями. Костер разгорался медленно, неохотно, но он жил. Игнат подтянул к себе раненую ногу и вытянул руки к огню, чувствуя, как по пальцам разливается болезненное колючее тепло. Он был жив. Пока жив.
***
В это время Сергей, проигнорировав все мольбы Виктора, натягивал белый маскировочный халат поверх теплой куртки.
— Сиди здесь и грей воду. Я быстро. Нора соболя под скалой у замерзшего водопада. Отсюда минут двадцать ходу. Он сейчас сидит там, прижав уши, уверен, что самый умный. Вернусь с добычей.
— Ты с ума сошел, — прошептал Виктор. — Тебя же унесет ветром, заблудишься.
— Я не ты, — отрезал Сергей, проверяя прицел на своей винтовке с тепловизором. — Для этой штуки нет метели. Я его как на ладони увижу, даже если он под тремя метрами снега будет. А ты сиди и не скули. И если я вернусь, а котелок будет холодный, пеняй на себя.
Он откинул полог палатки, и внутрь тут же ворвался вихрь снега и ледяного ветра. Мгновение, и его фигура в белом растворилась в ревущей мгле. Виктор остался один. Он плотнее закрыл палатку, съежился у горелки, и его охватил животный первобытный ужас. Он вдруг с кристальной ясностью понял, что если Сергей не вернется, он погибнет здесь. Один. Он никогда не найдет дорогу назад. Он был полностью во власти этого безжалостного человека и этой безжалостной стихии.
***
В теплом, ярко освещенном кабинете директора заповедника Андрея Викторовича было шумно. Комиссия из Москвы, двое солидных мужчин в дорогих костюмах, с энтузиазмом рассматривали карты на большом экране, пока Андрей расписывал им перспективы внедрения новой системы мониторинга.
— Таким образом, мы получаем полный контроль над территорией в режиме реального времени. Ни один нарушитель не пройдет незамеченным, — бодро рапортовал он.
За окном бился в стекло мокрый снег, ветер гудел в проводах. Андрей мельком взглянул на часы. Пять вечера. Игнат должен был выйти на связь в четыре. Проверить рацию, доложить обстановку. Это было железное правило, особенно в плохую погоду. Андрей слегка нахмурился. Наверное, рация барахлит из-за бурана. Или старик просто забыл. Возраст. Но неприятный червячок сомнения уже начал точить его изнутри. Он вспомнил утренний разговор. Хриплый, уверенный голос Игната: «Они под его прикрытием и уйдут». Его собственный резкий приказ: «Сиди на кордоне».
А что, если старик ослушался? Что, если он в своем упрямстве все-таки пошел по следу? От этой мысли Андрею стало не по себе. Он попытался отогнать ее, сосредоточиться на презентации, но перед глазами стояло суровое, обветренное лицо старика, в глазах которого был немой укор.
***
Костер Игната начал гаснуть. Мелкие ветки прогорели, а чтобы найти что-то покрупнее, нужно было выползать из укрытия, рыться в снегу. Сил на это почти не осталось. Пламя становилось все меньше, слабее. Ветер, проникая сквозь щели в корнях, злобно трепал его, пытаясь затушить. Холод, отступивший на время, снова пошел в наступление. Он сковывал суставы, пробирался в самую душу. Веки налились свинцом.
Игнат понимал, что засыпать нельзя — это верная смерть, но тело предавало его. Сознание начало мутнеть. Перед глазами поплыли образы: лицо покойной жены, смех маленькой Ани, теплые бока коровы в родном дворе. И вдруг он увидел его. Маленький испуганный комок меха, прижимающийся к нему, ищущий спасения. Потап. Где он сейчас? Вырос ли? Стал ли хозяином этого леса?
Мысли путались, убаюкивали. Он почти сдался, почти позволил ледяной дреме забрать его. И в этот момент, сквозь вой ветра, он услышал звук. Он был совсем рядом. Глухой, тяжелый хруст снега под чьими-то огромными лапами. Кто-то приближался к его убежищу. Кто-то большой и тяжелый шел сквозь буран прямо к нему.
Сердце ухнуло в пятки. В дикой природе такой звук в такую погоду мог означать только одно — шатун. Медведь, не залегший в спячку. Голодный, злой, обезумевший от холода зверь, для которого человек — легкая добыча. Игнат похолодел, забыв про боль в ноге. Весь его многолетний опыт, все инстинкты кричали об одном — опасность. Смертельная.
Его рука метнулась к ружью, лежавшему рядом. Пальцы, окоченевшие, худые, непослушные, с трудом нащупали холодный металл ствола. Он попытался приподнять его, но сил не было. Ружье казалось неподъемным.
Хруст снега раздался совсем близко, прямо у входа в его укрытие. Из ревущей белой мглы выплыла тень. Сначала неясная, расплывчатая, потом она обрела форму, и у Игната перехватило дыхание. Это была не просто тень. Это была гора. Огромная темная гора живой плоти, покрытая густой, взъерошенной шерстью, на которой таяли снежинки. Медведь. Невероятно огромный, такой, каких Игнат не видел уже лет двадцать.
Зверь остановился, заградив собой узкий проход между корнями. Ветер, до этого пробиравшийся внутрь, стих. Стало тихо. Игнат замер, превратившись в ледяную статую. Он не дышал. Он смотрел в маленькие, глубоко посаженные глаза зверя. В них не было ярости. В них было что-то другое. Спокойное, тяжелое любопытство.
Медведь шагнул вперед. Воздух наполнился густым запахом мокрой шерсти, талого снега и дикого, могучего зверя. Игнат до боли сжал рукоять ружья. Сейчас он ударит. Бросится, разорвет его на части.
Медведь опустил свою массивную голову и втянул носом воздух. Горячий пар из его ноздрей окутал лицо старика. Он обнюхивал его, как что-то знакомое. Игнат видел, как двигаются его ноздри, как подрагивают усы. Он ждал удара лапы, ждал хруста своих костей. Но удара не последовало. Медведь издал тихий горловой звук, похожий не на рычание, а на глубокий вздох. Он сделал еще полшага, и его морда оказалась в нескольких сантиметрах от лица Игната.
И в этот момент, в тусклом свете догорающего костерка, старик увидел это. На правом ухе зверя, почти у самого основания, виднелся старый, заросший шерстью, но все еще заметный шрам в форме полумесяца. След от старого капкана. Того самого капкана, из которого он, Игнат, вытащил крошечную, скулящую лапку десять лет назад, прежде чем забрать медвежонка домой.
— Потап! — выдохнул Игнат.
Это было невозможно. Безумие. Галлюцинация замерзающего сознания. Но шрам был настоящим.
Медведь, услышав звук его голоса, снова тихо фыркнул. Он обошел старика грузно, как будто свалилось старое дерево, опустился на снег рядом с ним. Он не прижимался, не ластился. Он просто лег, создав своим огромным телом живую стену, которая полностью отгородила Игната от ветра. А потом он сделал еще кое-что. Он положил свою огромную, тяжелую голову на снег так, что его бок оказался вплотную к спине старика.
Игнат ощутил это. Могучее, первобытное тепло. Жар, исходивший от гигантского тела, начал проникать сквозь овчинный тулуп, пробираться к замерзшим костям. Это было невероятно. Это было спасение, пришедшее свыше из самого сердца дикой природы.
Убаюканный этим теплом и пережитым шоком, Игнат провалился в тяжелое, липкое забытье, уже не зная, сон это или явь.
***
Сергей вернулся в палатку через час. Он был похож на оживший сугроб. С его маск-халата сыпался снег, ресницы и усы покрылись инеем. Одним движением он сбросил винтовку и бросил на спальный мешок Виктора небольшой, но тяжелый сверток. Это был соболь. Его черный с легкой сединой мех переливался даже в слабом свете фонаря.
— Дело сделано! — хрипло бросил Сергей, стряхивая снег.
Виктор смотрел на мертвую тушку, потом на своего напарника.
— Ты его убил?
— А что я должен был с ним сделать? Пригласить на чай? — огрызнулся Сергей. — Все, работа закончена. Завтра утром валим отсюда.
Он повернулся к снегоходу, стоявшему под наспех сделанным навесом. Нажал на стартер. Тишина. Он нажал еще раз. Снегоход издал слабый, умирающий стон и заглох.
— Что такое? — испуганно спросил Виктор.
Сергей выругался сквозь зубы. Он нажимал на кнопку снова и снова. Результат был тот же.
— Солярка, — зло выплюнул он. — Замерзла солярка, понял? Прихватило. Мороз сильнее, чем я думал. Теперь мы тут кукуем, пока не потеплеет.
Виктор почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
— Потеплеет? Да тут минус тридцать пять, не меньше. Мы замерзнем. Нас найдут.
— Заткнись! — рявкнул Сергей, и в его глазах блеснула неприкрытая ярость. — Найдут, значит, найдут. Но живым я им не дамся. И тебе не советую.
Он вытащил из-за пояса пистолет и с лязгом передернул затвор.
— Теперь сидим тихо и молимся, чтобы твой бог послал нам оттепель. Потому что если нас заметут спасатели, я сначала пристрелю их, а потом тебя. Ты меня понял?
Виктор молча кивнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот, который не имел ничего общего с морозом снаружи. Он оказался в ловушке между безжалостной стихией и безжалостным человеком.
***
Когда солидные гости из Москвы, наконец, уехали, Андрей Викторович почувствовал не облегчение, а растущую тревогу. Он снова и снова вызывал по рации кордон Игната.
— Петрович, ответь базе! Игнат Петрович, прием!
В ответ — лишь мерное шипение статики. Буран за окном не утихал. Директор подошел к большой карте заповедника на стене. Он смотрел на квадрат, закрепленный за Игнатом, и его сердце сжималось от дурного предчувствия. Он вспомнил слова старика о браконьерах, о его собственной отмашке.
«Если с Игнатом что-то случилось, эта ответственность будет на мне, на моей карьере, на моей совести».
Он больше не мог сидеть сложа руки.
— К черту протоколы! К черту приказы!
Он схватил трубку и набрал начальника местного МЧС.
— Палыч, привет! Это директор заповедника. Да, я знаю, что буран. Мне нужны люди и техника. Как только погода даст первое окно, выходим на поиски. Пропал человек. Да, егерь. Игнат Петрович.
***
Утро пришло блеклым серым светом, просочившимся сквозь поредевший снегопад. Буран выдыхался, превращаясь в обычную метель. Игнат открыл глаза. Первое, что он почувствовал — он жив. Он не замерз. Его тело ломило, но оно было теплым. Второе, что он почувствовал? Тяжесть на спине и ровное глубокое дыхание у самого уха.
Он медленно, боясь спугнуть удачу, повернул голову. И встретился взглядом с двумя темными умными глазами. Медведь не спал. Он лежал рядом и просто смотрел на него. В его взгляде не было ни голода, ни агрессии. Было лишь спокойное, молчаливое присутствие.
Они лежали так, человек и зверь, несколько долгих минут, слушая, как затихает ветер. Игнат знал, что это хрупкое перемирие не может длиться вечно. Зверь есть зверь. Что он будет делать дальше?
Медведь поднял свою массивную голову, шумно втянул носом морозный воздух и издал низкий, утробный звук. Не рычание, а скорее глубокий вздох, от которого у Игната по спине пробежали мурашки. Затем зверь медленно, без резких движений поднялся на лапы. Он был колоссален. Стоя в полный рост на дне неглубокого оврага, он казался его полновластным хозяином.
Игнат замер, вцепившись в бесполезное ружье. Он ожидал чего угодно: атаки, равнодушного ухода, угрожающего рева. Но Потап сделал то, чего старый егерь никак не мог предвидеть. Он развернулся и, тяжело переваливаясь, начал подниматься по заснеженному склону оврага, прокладывая в глубоком снегу широкую траншею. Он не уходил. Он как будто приглашал следовать за ним.
Добравшись до края, он остановился и оглянулся на Игната. Взгляд был прямой, осмысленный. Он ждал...