— Привет, дочка. Я к тебе с плохими новостями… — мама присела на стул в ординаторской, так, будто ноги перестали её держать. — У Лиды всё подтвердилось. Онкология. Врачи сказали… пару месяцев. Максимум.
Я замерла с кружкой чая в руках.
— Тёте Лиде? — переспросила глупо. — Но же говорили — может, ошибка…
— Не ошибка, — мама покачала головой. — Я сейчас от неё. Она держится, как может. Но дальше одной ей не справиться. А её «золотые детки» семь лет как носу не показывают. Своя жизнь, видишь ли. Что будем делать, Насть?
* * * * *
Я четыре года работаю медсестрой в районной больнице.
У нас обычное терапевтическое отделение, но онкологию я тоже вижу часто: нас кладут «по профилю», а диагнозы всплывают уже в процессе.
К уколам, капельницам, перевязкам я привыкла. А вот к тому, как люди гаснут на глазах, — нет.
Каждый раз кажется, что вместе с ними уходит кусочек и твоей жизни тоже.
Лида — младшая сестра моей мамы. Для меня она всегда была «тётя Лида с пирожками»: та самая, что в детстве забирала меня на лето в свой частный дом, пекла булочки с корицей, разрешала до ночи читать под одеялом.
Своих детей у неё двое: сын Гриша и дочка Алиса. В детстве мы все дружили, а потом… они как‑то отдалились. И последние годы Лида жила, по сути, одна.
В тот день, после разговора с мамой, я не пошла сразу на пост.
Сначала поднялась к главврачу. Сердце колотилось так, будто я не у своего начальника, а на экзамене.
— Можно? — постучала в приоткрытую дверь.
— Заходи, Настя, — Виталий Павлович оторвался от бумаг. — С чем?
— Я… по личному вопросу, — замялась я. — Понимаю, сейчас не самое удачное время, но…
Он махнул рукой:
— Говори уже, пока меня снова не увели на планёрку.
Я сделала вдох.
— У моей тёти обнаружили рак. Она одна, дети далеко и, честно, не горят желанием ей помогать. Ей нужен уход, каждый день. Можете ли вы перевести меня временно на ночные смены? Днём я буду с ней, а ночами — работать. Мама будет меня подменять, если что. Я обещаю, на работе это не отразится.
Виталий Павлович помрачнел.
— Знаю, что такое рак, — тихо сказал он. — Отец так ушёл. Ты понимаешь, во что ввязываешься? Это не просто «таблетку вовремя дать». Это боль, истерики, иногда… очень тяжёлые моменты. Не каждый вывозит.
— Я медсестра, я вижу это каждый день, — ответила я. — Но это моя тётя. Я не смогу спокойно ходить на смену и знать, что она лежит одна.
Он посмотрел на меня долго, потом кивнул:
— Ладно. Но если почувствуешь, что не справляешься, придёшь и скажешь. Не геройствуй.
К тёте Лиде я стала ездить каждое утро.
У неё была небольшая двухкомнатная квартира старой планировки: узкий коридор, маленькая кухня с видом на двор, где мы когда‑то гоняли мяч.
Сейчас всё это казалось крошечным и чужим.
— О, солнышко моё пришло, — радовалась она, когда я открывала дверь своим ключом. — Проходи, рассказывай, как там у вас, кого сегодня вылечила.
Я помогала ей умыться, делала лёгкую зарядку, меняла постель, варила суп.
Потом садилась рядом, и мы могли часами разговаривать: про маму, про мою работу, про её молодость.
Она удивительно спокойно относилась к диагнозу.
— Жизнь у меня была хорошая, Настюш, — говорила Лида, поправляя платок на голове. — Детей подняла, дом был полный гостей. Михаил, конечно, когда ушёл к своей молодой, я думала, что не переживу. А вон, даже к старости пришла. Значит, всё не зря.
Я слушала и внутри холодела: как можно так легко говорить о собственной смерти?
— Тёть Лид, ну не сдавайтесь вы так быстро, — пыталась я бодриться. — Медицина вперёд ушла, столько новых препаратов… Будем лечиться, а там видно будет.
Она улыбалась уголками губ:
— Ты у нас оптимистка. Дай Бог, чтобы твои слова да Богу в уши.
Только когда тема заходила о детях, её взгляд темнел.
— Одно только на душе неспокойно, — призналась она как‑то вечером. — Хоть бы Алису и Гришу перед смертью увидеть. Обнять. Я же их… как сокровище берегла.
Я сжала её руку.
— А они знают, что у вас подтверждённый диагноз? — осторожно спросила я.
Она отвела глаза.
— Я звонила, когда только подозрение было. Алиса сказала, что на совещании, перезвонит. Гриша тогда в рейсе был, у него телефон вообще не ловил. А когда диагноз поставили, я уже… не стала. Что им там… свои заботы.
После того разговора я вечером, на посту, достала её телефон, переписала номера и решила: если она сама не может или боится им сказать — скажу я.
Сначала я набрала Алису.
— Алло, — бодрый голос, лёгкий иностранный акцент — она давно работала за границей. — Кто это?
— Алиса, привет. Это Настя, Нина Павловны дочка. Помнишь меня?
— Ой, Настюшка! — в её голосе мелькнула искренняя радость. — Конечно, помню! Ты же в медицину пошла. Как вы там? Мама, тётя?
Я сжала телефон.
— Собственно, из‑за тёти Лиды и звоню, — начала я. — У неё подтвердился рак. Стадия… тяжёлая. Врачи сказали, что времени у неё немного. Она очень хочет вас увидеть. Может, ты найдёшь возможность приехать хотя бы на пару дней?
На том конце повисла тишина.
Я проверила экран — связь была.
— Алиса? — позвала я. — Ты тут?
— Я думаю, что тебе сказать, — наконец ответила она. Голос стал холоднее. — Я понимаю, это тяжело. Но мой приезд ничего не изменит. Я не врач, я ей не помогу.
Пауза.
— У меня очень жёсткий график. Я в месяц дома бываю раза два, все остальное время в командировках. Отклонюсь — потеряю проект. А это… ну, мягко говоря, не пойдёт мне на пользу.
— То есть ты не приедешь? — уточнила я.
— Нет. — Она даже не стала делать вид, что сомневается. — Давай так: ты всё равно рядом, ты медик. Ты будешь за ней ухаживать, а мы с Гришей будем тебе за это платить. Скажи, сколько тебе надо, мы договоримся. В конце концов, нам жить дальше, а маме… маме уже не помочь.
У меня внутри всё сжалось.
Я вдруг вспомнила, как мы с Алисой в детстве строили шалаши у тёти в саду, как она делилась со мной своим дневником и рассказывала про первого влюблённого одноклассника.
— Хорошо, — только и смогла сказать я. — Подумай ещё. Если передумаешь — звони. Тётя Лида будет очень рада.
Я сбросила вызов и какое‑то время просто сидела, глядя в одну точку.
Гриша от Алисы недалеко ушёл.
— Настя, я в рейс выхожу через три дня, — выслушав меня, сказал он. — Физически не успеваю. Да и что я там буду делать? Сидеть у кровати? Я в этом… слабый. Ты сама понимаешь.
— Это твоя мать, — напомнила я. — Ей осталось немного. Она очень хочет тебя увидеть.
Он тяжело вздохнул:
— Я помогу деньгами. Скажи счёт, я переведу. Но приехать не смогу. Работа такая.
«Работа такая» — единственное, что он сказал о родной матери, которой оставалось жить считанные недели.
Трубку я положила уже с другим ощущением.
Если после разговора с Алисой мне было просто горько и обидно, то после Гриши появилась злость. Настоящая, горячая.
Два месяца я жила в режиме «день у тёти — ночь на работе».
Мама помогала, как могла: приходила днём, если у меня была длинная смена, приносила домашние котлеты, чтобы Лида хоть что‑то ела.
Состояние тёти ухудшалось.
Боли усиливались, приходилось просить врачей пересмотреть схему обезболивания.
Она худела, кожа становилась прозрачной, как бумага.
И всё равно, когда я приходила, она старалась держаться:
— Настюш, расскажи, как там твои бабушки в палате №5?
Мы смеялись, хотя внутри у меня всё скрипело.
В один из дней я, как обычно, принесла продукты, зашла в квартиру и услышала её голос из спальни. Она с кем‑то говорила по телефону.
— Доченька, ну хоть на деньок, — просила она. — Я понимаю, у тебя работа, проекты… Но я очень по вам скучаю. Хочется… перед смертью вас обнять.
Я замирала в коридоре.
Не нужно было быть гением, чтобы догадаться: на том конце провода — Алиса.
Ответ я не слышала, но по тому, как Лида опустила руку с телефоном и как по её щекам потекли слёзы, всё стало ясно.
Я поставила пакеты на пол и зашла к ней.
— Тёть Лид… — присела на край кровати. — Что она сказала?
— Ничего страшного, — вытерла она слёзы краем платка. — У неё конференция, некогда сейчас. Может, потом…
Она отвернулась к стене.
В тот момент во мне что‑то щёлкнуло.
Злость, которую я до этого глушила, поднялась волной.
Когда Лида уснула после укола, я вышла в коридор, достала телефон и набрала Алисин номер.
— Алло, — коротко бросила она. — Я же просила…
— Алиса, это снова Настя, — прервала я. — Скажи, у тебя совесть вообще есть? Ты понимаешь, что мать тебе в последний раз звонит? Что она не просто так плачет в трубку?
— Ты чего вмешиваешься? — ответила она ледяным тоном. — Это наши семейные дела. Ты кто такая вообще, чтобы меня учить? Я деньги тебе перевела, немаленькие. Ты за них сидишь с мамой, вот и сиди.
— Это не только из-за денег, — отрезала я. — Я сижу, потому что это моя тётя, которая меня в детстве к себе забирала, когда у нас дома есть было нечего. А ты… ты просто сбежала. И перекладываешь всё на чужие плечи.
— Всё, разговор окончен, — она явно нервничала. — Если ты рассчитываешь на дополнительную оплату, не выйдет. До свидания.
Я сбросила вызов и впервые за долгое время захотела швырнуть телефон об стену.
С Гришей говорить смысла не было. Его телефон уже не отвечал: «абонент находится вне зоны действия сети».
Вечером тётя позвала меня к себе.
— Настюш, подойди, — сказала она хриплым голосом. — Чувствую… скоро всё закончится. Надо тебе кое‑что показать.
Она указала на старый, потёртый комод в углу комнаты.
— Видишь нижний ящик? — спросила она. — У него двойное дно. Это Миша ещё делал, когда дома всё сам мастерил.
Я наклонилась, нащупала с внутренней стороны небольшие выступы, нажала.
С щелчком выдвинулся узкий тайный ящичек, о котором я даже не подозревала.
Внутри лежала стопка купюр и бархатная коробочка с украшениями: серьги, кольцо, маленький кулон.
— Это что? — я растерянно посмотрела на Лиду.
— Это мои сбережения, — спокойно ответила она. — Пенсию я почти не тратила, дети деньги пересылали… Я знала, что на них особо рассчитывать не стоит, вот и копила.
Её глаза наполнились слезами.
— Возьми. Похорони меня нормально, рядом с родителями. Остальное — на себя потрать. Ты же хочешь учиться дальше? Стать врачом?
Я кивнула. Это была моя заветная мечта: поступить в мед, потом отучиться на врача. Но с нашей зарплатой и мамиными кредитами это казалось чем‑то из разряда фантастики.
— Я не могу, — мотнула я головой. — Тёть Лид, это ваши деньги. Отдайте их детям. Или… оставьте себе.
— Я уже всё решила, — неожиданно жёстко сказала она. — Дети у меня не бедные, они себе ещё заработают. А тебе эти деньги нужнее. Обещай, что возьмёшь и распорядимся с умом. И похоронишь меня так, как надо.
Я смотрела на этот ящичек и понимала: если сейчас начну спорить, она просто не успокоится.
— Обещаю, — шепнула я.
В ту ночь позвонила мама.
— Насть, — её голос дрожал, — Лида ушла.
Похороны легли на меня.
Мама была в таком состоянии, что не могла заниматься организацией: плакала, вспоминала детство, винила себя за всё, что не сказала сестре.
Я бегала между моргом, ритуальным залом, кладбищем и домом, где нужно было накрыть поминальный стол.
Тех самых денег из тайного ящичка как раз хватило: на прощание, на памятный обед, на всё, чтобы Лиду проводили достойно.
На кладбище пришло человек тридцать: соседи, коллеги, подруги по жизни.
Из детей — никого.
Я всё ещё пыталась дозвониться Алисе, Грише, писала сообщения: «Мамы не стало. Похороны завтра. Приезжайте, если можете».
В ответ — тишина.
Один раз Алиса сбросила звонок. Второй. Третий... Потом, видимо, добавила мой номер в чёрный список.
В какой‑то момент я перестала пытаться.
«Я сделала всё, что могла, — думала я. — Дальше, это уже на их совести».
Через два месяца после похорон мне пришло сообщение в мессенджер.
От Алисы.
«Я отправила тебе деньги. Купи маме хороший ортопедический матрас, а то она всё на своём старом спит. Не экономь».
Я сидела на кухне, уставшая после смены, и какое‑то время просто смотрела на экран.
Ответ писать не хотелось.
Я пошла в комнату, нашла в стопке документов свидетельство о смерти тёти Лиды, сфотографировала и отправила Алисе.
Через минуту зазвонил телефон.
— Ты почему не сказала?! — почти кричала в трубку Алиса. — Почему вы нас не поставили в известность? Почему похоронили маму без нашего ведома? Это вообще что за самодеятельность?
Я удивительно спокойно ответила:
— Я тебе звонила три дня подряд, когда тёте стало совсем плохо. Ты сбрасывала звонки и говорила, что занята. Гриша вообще был вне зоны. Что ещё я должна была сделать? Голубя почтового отправить?
Она ненадолго замолчала, потом голос стал каким‑то выжженным.
— Ну… что уж теперь. Жалко, конечно. Я… по маме скучать буду. Но, с другой стороны, теперь меня в России ничего не держит. Я собираюсь переехать окончательно к мужу в Италию.
Пауза.
— В общем, спасибо, что ты за мамой посмотрела. Прощай, Настя.
Я положила трубку и почувствовала не горе, а отвращение.
Не к ней как к человеку, а к тому, как легко она отделалась от смерти собственной матери фразой «жалко, конечно».
Через несколько дней на карту пришёл крупный перевод.
В комментарии к платежу было написано: «Маме на памятник от детей».
Я посмотрела на цифры и на строку комментария и долго сидела с этим телефоном в руках.
Памятник на могиле Лиды уже стоял — я заказала его из тех денег, что она сама откладывала.
Лишние средства я не считала своими.
Возвращать Алисе и Грише — означало бы снова вступать с ними в какие‑то отношения. А мне не хотелось.
Я открыла сайт фонда помощи детям с онкологическими заболеваниями, на который давно поглядывала, но никак не решалась жертвовать больше символических сумм.
И просто перевела туда всё до копейки.
Нажимая кнопку «отправить», я подумала: «Лида бы одобрила. Она всегда переживала за чужих детей больше, чем за себя».
Сейчас я всё так же работаю в той же больнице.
Ночные смены закончились, но привычка заглядывать к тяжёлым пациентам просто так, без повода, осталась.
Из тайного ящика тёти я оставила себе только маленький кулон.
Ношу его под формой, на короткой цепочке. Это мой маленький оберег и напоминание о ней.
На те средства, что она мне оставила «на будущее», я подала документы на обучение в медуниверситет. Учиться тяжело: работа, дежурства, мама… Но, когда хочется всё бросить, я вспоминаю Лиду и её фразу: «Не предавай свою мечту».
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...