Предыдущая часть:
Но договорить ему не дали. Дверь за спиной Евгении распахнулась, и в бокс влетели двое охранников — их вызвал шум и, видимо, кто-то из медперсонала. Они мгновенно оценили обстановку: на полу шприц, мужчина в гражданском, врач с булавкой в руке. Один из них, не тратя слов на расспросы, ловко подхватил шприц через салфетку, а второй уже взял Дмитрия под руки, заломив их за спину.
— Не трогать меня! — закричал Дмитрий, дёргаясь и пытаясь вырваться. — Я имею право! Я почти зять этого старого… пустите!
— Зять? — переспросил второй охранник, даже не повышая голоса. Его спокойствие в этой ситуации выглядело почти зловеще. — Зять, может, и имеет право в приёмном покое сидеть, но в реанимацию, молодой человек, посторонним вход строго воспрещён. Даже если вы трижды родственник.
Где-то в коридоре послышался шум, быстрые шаги, приглушённые голоса — охрана уже бежала на вызов. Но Женя узнала об этом позже. А в тот момент, в другом конце отделения, происходило не менее важное. Павел, возвращаясь из буфета с бумажным стаканчиком дымящегося кофе, нос к носу столкнулся с женщиной, которая торопливо направлялась к выходу. Он узнал её сразу — с фотографии, которую показывал Борису Ивановичу.
— София, — произнёс он негромко, но так, что она невольно остановилась. Он шагнул вперёд, загораживая проход. — А я ведь уже и не надеялся встретить вас здесь лично.
Женщина подняла на него холодный, надменный взгляд. В нём не было ни тени испуга, лишь лёгкое раздражение.
— Простите, мы не знакомы. И я тороплюсь, — отчеканила она, пытаясь обойти его слева.
Но Павел был не из тех, кого можно сдвинуть с места простым тоном. Он остался стоять, лишь чуть качнувшись в ту же сторону.
— Зато я о вас наслышан. И, боюсь, у полиции к вам накопилось много вопросов. Так что, может быть, не будем откладывать знакомство?
София на допросе держалась недолго. Видимо, поняла, что запираться бесполезно — слишком много улик, слишком много свидетелей. Она сидела на стуле, прямая, как струна, и смотрела куда-то в пол, мимо следователя, мимо адвоката, который сидел рядом.
— Да, — произнесла она наконец глухо. — Я знала о Варваре. И да, тот скандал между ней и отцом — моих рук дело.
Следователь подался вперёд, положив локти на стол.
— Расскажите подробнее. Что именно вы сделали?
— Подбросила отцу информацию. — София пожала плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Анонимное письмо, в котором говорилось, что Варя уходит не к жениху, а к богатому женатому любовнику. Отец был вспыльчивым, он поверил. Устроил скандал. А Варя... она была гордая, не стала ничего объяснять. Просто собрала вещи и уехала. Навсегда.
— Зачем вы это сделали? — голос следователя был спокоен, но в нём чувствовалось напряжение.
София подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на удивление — неужели непонятно?
— Затем, что Варя была законной наследницей, а я — всего лишь приёмная дочь. — Она снова пожала плечами. — Всё очень просто.
— А Дмитрий? Какую роль он играл во всём этом?
— Мы познакомились два года назад. Он был... полезен. — На губах Софии появилась тень усмешки. — Он тоже хотел получить доступ к состоянию, только через жену. Мы друг друга использовали. Он думал, что использует меня, а я — его. В итоге, как видите, выиграл кто-то третий.
Борис Иванович пришёл в себя только на следующий день. Когда он открыл глаза, первое, что увидел — серый больничный потолок и знакомый силуэт в кресле у окна. Евгения сидела, поджав ноги, и смотрела на него с той спокойной, профессиональной настороженностью, которая, видимо, никогда не покидала её даже в минуты отдыха.
— Евгения Павловна, — прохрипел он. Голос был чужим, слабым, словно принадлежал не ему.
— Я здесь, — она тут же поднялась и подошла ближе, поправляя капельницу. — Как вы себя чувствуете?
Он не ответил на вопрос, только спросил:
— Павел вам сказал?
Женя кивнула, помолчала секунду, потом ответила тихо:
— Да. Ещё вчера ночью, когда всё закончилось. Он рассказал.
Борис Иванович прикрыл глаза, словно переваривая эту информацию. Потом снова открыл их, и в них мелькнуло беспокойство:
— Миша... он знает?
— Пока нет. — Женя мягко, но настойчиво коснулась его плеча, призывая не вставать. — Лежите спокойно, вам нельзя волноваться. Я обещаю, он придёт. Но я подумала... может быть, вы сами ему расскажете? Если, конечно, захотите.
Бизнесмен долго молчал, глядя в потолок. Потом медленно, с усилием кивнул.
— Хорошо. Я сам. — Он снова закрыл глаза, и в палате стало совсем тихо, только мерно пикал кардиомонитор.
Миша пришёл во второй половине дня, его привёл Алексей. Женя специально попросила его об этом — хотела, чтобы мальчик был рядом, но сама не могла отлучиться из больницы. Миша вошёл в палату осторожно, на цыпочках, как входил всегда, когда мама брала его с собой навестить кого-то из знакомых пациентов. В руках он сжимал букет ромашек — цветы были разной высоты, слегка помятые, явно собранные с любовью, а не купленные в ларьке.
— Здравствуйте, — сказал мальчик, остановившись у порога.
— Здравствуй, Миша, — отозвался Борис Иванович, и в его слабом голосе вдруг появилась тёплая, живая нотка.
Миша несмело подошёл ближе, остановился у кровати.
— Вы как? — спросил он, с любопытством разглядывая деда.
— Гораздо лучше, — Борис Иванович чуть улыбнулся. — Особенно теперь, когда ты здесь.
Мальчик удивился — с чего бы это незнакомый человек так радуется его приходу? — но не испугался. Он привык доверять маминым решениям.
— Мама сказала, вы хотите мне что-то важное сказать, — напомнил он, протягивая букет. — Это вам, чтобы поправлялись.
— Спасибо, — Борис Иванович взял цветы, поднёс к лицу, вдохнул запах. Потом положил их на тумбочку и протянул Мише руку. — Сядь рядом, пожалуйста. Разговор долгий.
Миша послушно опустился на край кровати и вложил свою ладошку в большую, сухую и тёплую руку.
— Твою маму, ту, которая тебя родила, звали Варвара, — начал Борис Иванович, глядя мальчику прямо в глаза. — Она была моей дочкой. Моей родной дочерью. Понимаешь, что это значит?
Миша нахмурился, обдумывая услышанное. Потом глаза его расширились.
— Значит... вы мой дедушка? Настоящий?
— Самый настоящий, — подтвердил Борис Иванович, и голос его дрогнул. — Если ты, конечно, захочешь.
Миша обернулся к маме. Женя стояла у окна, сцепив пальцы, и молча кивнула, с трудом сдерживая слёзы. Но они всё равно покатились по щекам, и она даже не стала их вытирать.
Миша повернулся обратно, посмотрел на деда долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг осторожно, боясь сделать больно, прижался головой к его плечу.
— Я всегда мечтал о дедушке, — сказал он тихо. — Мама говорила, что они у меня были, но я их не помню.
Борис Иванович обнял его свободной рукой и зажмурился, чтобы никто не увидел, как блестят его глаза. Алексей, который всё это время стоял в дверях, отвернулся, делая вид, что рассматривает плакат на стене. Женя поймала его взгляд, и он чуть заметно покачал головой, улыбнувшись одними уголками губ. Она поняла без слов: это правильно, это то, что нужно.
История со скрытыми камерами всплыла сама собой, и это было похоже на снежный ком, который, начав катиться, уже невозможно остановить. Пациенты, узнав о том, что за ними велось незаконное наблюдение, возмутились и написали коллективную жалобу в департамент здравоохранения. Юридический отдел больницы только разводил руками: незаконная видеофиксация в палатах — это не просто нарушение внутреннего распорядка, а вполне себе статья. Петра Андреевича уволили через неделю. Ушёл он тихо, без публичных скандалов, только напоследок хлопнул дверью своего кабинета так, что штукатурка посыпалась. Говорили, он пытался оспорить решение, но быстро понял, что бесполезно. История с «тайным проверяющим» оказалась, как многие и подозревали, обычной выдумкой — дешёвым приёмом для давления на персонал, который используют люди, не уверенные в своём авторитете. Никакого проверяющего, разумеется, не было.
В конце той же недели главный врач вызвал Евгению к себе. Она шла по длинному коридору административного корпуса и чувствовала, как колотится сердце — не от страха, а от предчувствия чего-то важного.
— Евгения Павловна, — начал главврач, когда она села напротив. Он был немолодым, усталым человеком с внимательными глазами и редкими седыми волосами. — Думаю, не нужно долго объяснять, зачем я вас позвал. Вы лучший специалист в отделении, это было понятно и до всей этой истории. И сейчас, когда место заведующего освободилось, я хочу предложить его вам.
Женя выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.
— Ох... — только и смогла произнести она. — Честно говоря, я не ожидала... Мне нужно подумать.
Главврач усмехнулся, откинувшись на спинку кресла.
— Знаете, обычно, когда люди говорят «мне нужно подумать», они уже согласны, просто хотят немного побыть в этой роли. Но если вы настаиваете...
— Ну ладно, — Женя улыбнулась в ответ. — Я согласна. Не будем тратить время на пустые ритуалы.
— Вот и отлично. — Главврач протянул ей руку. — Поздравляю, коллега.
Развод оформили быстро и буднично — Дмитрий даже не пришёл в суд, прислав своего адвоката. Ему было явно не до того: следствие по делу о покушении на Бориса Ивановича шло полным ходом, и все его мысли были заняты совсем другим. То, что когда-то называлось общей жизнью, распалось на бумажки, подписи, штампы и даты. Женя не плакала. Всё, что можно было выплакать, она выплакала тогда, на холодной улице перед рестораном, глядя на светящиеся окна, за которыми сидел её муж с чужой женщиной. Теперь внутри было пусто. Но пустота эта, как ни странно, не давила, а скорее давала место для чего-то нового, что медленно, день за днём, начинало её заполнять.
Алексей позвонил через три дня после того вечера на ипподроме. Голос у него в трубке был спокойный, чуть насмешливый.
— Тут Миша звонил мне, спрашивает, когда следующий урок верховой езды. Я, кстати, тоже спрашиваю.
Женя улыбнулась, хотя он не мог этого видеть.
— Ему можно в субботу, после обеда. А вам?
— Мне тоже можно в субботу, после обеда, — ответил он, и в его голосе послышалась улыбка.
Они помолчали несколько секунд, но молчание это было лёгким, тёплым, наполненным чем-то большим, чем любые слова.
А потом всё пошло само собой, неторопливо и правильно, как и должно быть, когда двое взрослых людей, уже умудрённых опытом, решают строить что-то заново. Алексей приходил в субботу, потом в среду, потом снова в субботу и в среду. Иногда они втроём ездили на ипподром, иногда просто сидели дома, пили чай, разговаривали. Миша принял его с той удивительной детской простотой, которая обезоруживает любую взрослую настороженность. Для него Алексей был просто хорошим человеком, который знает про лошадей абсолютно всё и никогда не смеётся над глупыми вопросами.
Однажды вечером, когда Миша уже давно спал, они сидели на кухне. За окном моросил дождь, чай давно остыл, но уходить никому не хотелось. Алексей молчал, глядя в кружку, а потом вдруг поднял глаза.
— Жень, я хочу, чтобы ты знала. У меня была семья, жена ушла семь лет назад. Я не рассказываю об этом, потому что для меня это давно в прошлом, я отпустил. Но ты должна знать.
Евгения посмотрела на него внимательно, потом кивнула.
— Спасибо, что сказал.
— Я не ищу женщину, которая заполнит мою пустоту, понимаешь? — Он говорил медленно, словно подбирая слова. — Мне просто нужен рядом человек. Близкий. С которым можно молчать, когда хочется молчать, и говорить, когда хочется говорить. Ты понимаешь?
— Понимаю, — тихо ответила Женя, и, поднявшись, обняла его, положив голову ему на плечо. — Я тоже не ищу спасителя. Просто хочу быть рядом.
Борис Иванович выписался через три недели. День выдался солнечный, по-весеннему тёплый, и на крыльце больницы его уже ждали. Миша стоял впереди, сжимая в руках букет ромашек — цветы были разной высоты, слегка помятые, явно собранные с любовью, а не купленные в ларьке. Рядом с ним, чуть поодаль, стояли Алексей и Женя. На ней было новое светлое пальто, которое она купила специально к этому дню, и Алексей, взглянув на неё, одобрительно кивнул.
— Деда Боря! — закричал Миша, едва завидев выходящего из дверей мужчину, и бросился к нему, протягивая цветы. — Это тебе, чтобы поскорее выздоравливал!
Борис Иванович принял букет, наклонился и поцеловал мальчика в макушку.
— Спасибо, родной. Я, кажется, уже здоров, — он выпрямился, демонстрируя, что твёрдо стоит на ногах. — Видишь?
Они направились к машине, но на полпути Борис Иванович вдруг остановился и обернулся к Евгении.
— Женя, я должен кое-что рассказать. Давно собирался, да всё как-то не решался. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Нина Ильинична Лаврова. Помните?
— Женщина из метро, — кивнула Евгения.
— Мы были знакомы с ней много лет назад. Очень хорошо знакомы. — В голосе бизнесмена появилась тёплая, чуть грустная нотка. — Даже собирались пожениться, но жизнь развела: я уехал, она осталась. Обстоятельства. Я и не знал, что это она дала вам ту булавку. Когда Павел рассказал, даже не сразу поверил.
— Вы с ней говорили?
— Вчера. Она сама позвонила. Сказала, что в то утро ей приснился сон про меня. Проснулась с чувством тревоги и поехала в метро, сама не зная куда. Поскользнулась, упала. А когда вы её подхватили, она, говорит, сразу поняла: вы связаны с тем, что ей приснилось. И через вас нужно передать то, что она хранила все эти годы.
— Булавку, — тихо сказала Женя.
— Да. — Борис Иванович улыбнулся. — Это была булавка моей матери. Нина сберегла её. Столько лет хранила.
Евгения полезла в карман пальто и достала маленькую, ничем не примечательную булавку с тёмно-синей бусинкой.
— Возьмите, — она протянула её Борису Ивановичу. — Это ваша семейная реликвия.
— Нет, — он мягко отвёл её руку. — Она сделала своё дело, Женя. Пусть остаётся у вас. Как память.
Миша, который всё это время внимательно слушал разговор, вдруг подал голос:
— Мам, а это та самая булавка, которой ты папу тогда уколола?
На секунду все трое замерли, а потом дружно расхохотались. Смех был лёгким, освобождающим, как этот весенний воздух.
Алексей шагнул вперёд и взял Женю за руку — просто так, будто делал это всю жизнь. Миша тут же оказался между ними, схватил обоих за свободные руки и потянул вперёд, к машине.
— Пошли уже скорее! — заторопил он. — Деда, ты с нами едешь на ипподром? Смотреть Астру? Я её почти что объездил, она меня слушается!
Борис Иванович шёл следом, глядя на эту троицу: на своего внука, который тащил за руки самых близких людей, на Женю, улыбающуюся сквозь слёзы, на Алексея, спокойного и надёжного. И думал о том, как удивительно, вопреки всему, жизнь всё-таки расставила всё по своим местам.