Четыре года Диана не приезжала к матери. Тридцать минут на метро — и ни разу. Звонила раз в месяц: «Как дела? Ну ладно, пока». Квартира ждала своего часа.
И вот — звонок соседки.
— Диана, твоя мать совсем плоха. Еле ходит.
— Что с ней?
— Не знаю. Но там сиделка эта... Каждый день приходит. Четыре года уже.
Пауза.
— Какая сиделка?
— А ты не знала? Она у неё как родная теперь.
Диана молчала.
Оксана закрыла за собой дверь и прислушалась. В квартире было тихо. Только часы тикали на стене, как тикали все четыре года.
Она прошла на кухню, поставила сумку с продуктами на стол. Кефир, творог, яблоки. Римма Петровна любила яблоки. Зелёные, кислые.
– Это ты? – раздалось из комнаты.
– Я, Римма Петровна.
Оксана достала тетрадь из ящика стола. Толстая, в клеточку, исписанная её ровным почерком. Открыла на сегодняшней дате. «23 февраля 2026. Продукты. Давление 130/80. Настроение ровное».
Тысяча четыреста шестьдесят записей за четыре года. Каждый день. Без пропусков.
Римма Петровна появилась в дверях кухни. Семьдесят восемь лет, худая, седые волосы коротко острижены. Но спина прямая. Всегда прямая.
– Дети звонили, – сказала она.
Оксана подняла голову от тетради.
– Приедут?
– Приедут. Сегодня.
Четыре года она слышала это слово. «Приедут». Потом – тишина. Потом – следующий месяц.
– Правда приедут?
Римма Петровна села за стол. Сцепила пальцы перед собой.
– Соседка позвонила Диане. Сказала, что я совсем плоха.
– Вы не плохи.
– Знаю. Но они этого не знают.
Оксана убрала продукты в холодильник. Кефир на верхнюю полку. Творог в контейнер. Яблоки в миску на столе.
– Вы им скажете? – спросила она, не оборачиваясь.
– Сегодня.
***
Четыре года назад Оксана пришла по объявлению. «Требуется помощница для пожилой женщины. Район Сокольники. Оплата по договорённости».
Римма Петровна открыла дверь и посмотрела на неё. Долго, внимательно.
– У меня двое детей, – сказала она. – И четверо внуков. Живут в тридцати минутах на метро.
Оксана кивнула.
– Почему тогда объявление?
Римма Петровна отошла в сторону, пропуская её в квартиру.
– Потому что некогда. Всем некогда.
Первый месяц Оксана приходила три раза в неделю. Продукты, уборка, лекарства. Римма Петровна платила аккуратно, в конверте, без задержек.
На второй месяц она попросила вести журнал.
– Записывай всё. Что делали, как я себя чувствовала. Кто приходил.
– Зачем?
Римма Петровна усмехнулась.
– Для памяти.
Оксана начала записывать. Каждый день. Дата, что сделано, состояние, посетители.
Столбец «посетители» почти всегда пустовал.
За первый год – ни одного визита от детей. Звонки – да. Раз в месяц, по две минуты. «Как дела, мам? Ну ладно, пока». И тишина до следующего месяца.
Оксана видела, как Римма Петровна смотрит на телефон после каждого звонка. Как кладёт трубку. Как сидит молча, сцепив пальцы.
– Они заняты, – говорила старуха. – У Дианы работа. У Олега семья.
А семья что? Она у них есть. А у вас? Оксана промолчала.
На второй год Римма Петровна перестала звонить первой. Ждала, когда позвонят сами.
Звонили редко.
Оксана стала приходить каждый день. Сначала – потому что платили. Потом – потому что нравилось. Римма Петровна была острой на язык, но справедливой. Не жаловалась. Не ныла. Просто жила.
И однажды, на третий год, сказала:
– Ты мне как дочь, Оксана.
Оксана не ответила. Она никогда не знала, что отвечать на такое.
– У меня была дочь, – продолжила Римма Петровна. – Диана. Пятьдесят один год. Последний раз приезжала... – она замолчала, вспоминая. – Два года назад. Попросила денег на отпуск.
– И вы дали?
– Дала. Что ещё матери делать?
Она посмотрела в окно. На герань, которую Оксана поливала каждое утро.
– Знаешь, почему я веду журнал?
Оксана покачала головой.
– Чтобы потом никто не сказал, что я всё выдумала. Что они приезжали, а я забыла. Я ничего не забыла.
В журнале было три визита за четыре года. Все три – когда просили денег.
***
Звонок в дверь раздался в три часа дня.
Оксана вышла из кухни, вытирая руки фартуком. Римма Петровна сидела в гостиной, в своём кресле. Спина прямая.
– Открой, – сказала она.
Оксана открыла.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Крашеная блондинка, маникюр, сумка дорогая. За ней – мужчина помладше, лысеющий, с животом, часы на руке. И девушка, молодая, длинные волосы, яркие губы.
Диана, Олег, Анна. Оксана узнала их по фотографиям на комоде.
– Мама! – Диана шагнула вперёд, держа торт в коробке. – Мы приехали!
Цветы в руках у Олега. Белые хризантемы. Как на кладбище. Оксана отступила в сторону.
Они прошли в квартиру, не разуваясь. Диана обняла мать, но как-то неловко, на секунду. Олег кивнул. Анна осталась в прихожей, крутила кольцо на пальце.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Диана, садясь на диван. – Тамара Сергеевна звонила, сказала, что совсем плохо...
– Тамара Сергеевна преувеличивает, – ответила Римма Петровна.
– Но ты же одна! Мы тут подумали... – Диана посмотрела на Олега, тот кивнул. – Может, тебе к нам переехать? А квартиру сдавать. Доход будет.
Римма Петровна не ответила.
Оксана стояла в дверях кухни. Её не замечали. Или делали вид.
– Мам, ты слышишь? – Олег потёр подбородок. – Мы тебя заберём. Будешь у нас жить.
– У кого именно? – спросила Римма Петровна.
– Ну... по очереди. Месяц у Дианы, месяц у меня...
– А квартира?
– Квартира будет сдаваться. Деньги – тебе на содержание.
Римма Петровна усмехнулась. Тонко, почти незаметно.
– На содержание, – повторила она. – Хорошее слово.
Она встала с кресла. Медленно, но твёрдо.
– Квартиры больше нет.
Диана замерла с тортом в руках.
– В смысле – нет?
– Я её подарила.
Тишина. Даже часы, казалось, перестали тикать.
– Подарила? – Олег шагнул вперёд. – Кому?
Оксана вышла из кухни.
– Ей?! – Диана уставилась на неё. – Этой?
Анна выглянула из прихожей.
– Бабушка, ты серьёзно?
Римма Петровна сцепила пальцы перед собой.
– Серьёзно.
– Она же тебя обманула! – Диана бросила коробку с тортом на стол. – Она тебя охмурила!
– Она четыре года была рядом.
– А мы?!
– А вы? – Римма Петровна подошла к комоду, взяла толстую тетрадь. – Журнал посещений. Тысяча четыреста шестьдесят дней. Каждый день – Оксана. Каждый день – продукты, лекарства, врачи, разговоры. А вот здесь... – она открыла на странице с таблицей. – Столбец «дети». Три визита за четыре года.
Олег отвёл взгляд.
– Мы были заняты...
– Тридцать минут на метро, – сказала Римма Петровна. – Тридцать минут. И вы были заняты четыре года.
Диана выхватила тетрадь.
– Это она всё подстроила! Она специально записывала, чтобы потом...
– Я попросила вести журнал. Я, не она.
– Ты больна! Ты не понимаешь, что делаешь!
Римма Петровна посмотрела на дочь.
– Я семьдесят восемь лет понимаю, что делаю.
Анна вышла из прихожей. Крутила кольцо на пальце так быстро, что казалось – сейчас сорвётся.
– Бабушка, ты нас предала. Мы же твоя семья!
Римма Петровна повернулась к ней.
– Семья – это кто рядом. А вы – кто?
***
Через неделю Диана подала в суд.
«Признать дарственную недействительной. Мать недееспособна. Действовала под влиянием. Сиделка воспользовалась беспомощным состоянием».
Оксана читала повестку и чувствовала, как немеют пальцы. Семь-восемь миллионов. Трёхкомнатная квартира в хорошем районе. Конечно, они будут бороться.
– Не бойся, – сказала Римма Петровна. – Я знала, что так будет.
– Знали?
– Поэтому и оформила дарственную год назад. У хорошего нотариуса. С записью на видео. Со справкой от психиатра.
Оксана посмотрела на неё.
– Вы готовились?
– Четыре года готовилась. Каждый день.
Она взяла журнал со стола.
– Это не просто записи. Это доказательства. Кто был рядом. Кто не был.
Суд назначили на март.
Диана наняла адвоката. Дорогого, в костюме, с портфелем.
– Моя мать – жертва мошенничества, – говорила она в коридоре суда. – Эта женщина четыре года втиралась в доверие...
Оксана стояла у окна. Не слушала. Смотрела на улицу.
Римма Петровна сидела на скамье. Спина прямая. Как всегда.
Экспертиза длилась два часа. Психиатр задавал вопросы. Римма Петровна отвечала. Чётко, коротко, по делу.
– Вы понимаете последствия своих действий?
– Понимаю.
– Вы осознавали, что подписываете?
– Осознавала.
– На вас оказывали давление?
Римма Петровна усмехнулась.
– Единственное давление – это когда дети четыре года не приезжали, а потом пришли за квартирой.
Судья посмотрела на Диану. Та отвернулась к окну.
Заключение пришло через неделю. Полностью дееспособна. Решение принимала осознанно. Признаков деменции не выявлено.
Суд признал дарственную законной.
Диана вышла из зала суда, не оглядываясь. Олег шёл следом, тёр подбородок. Анна осталась на секунду в дверях.
– Бабушка...
Римма Петровна не повернулась.
Анна ушла.
***
Прошёл месяц.
Дети не звонили. Внуки тоже. Телефон молчал, как молчал все четыре года.
Только теперь – окончательно.
Оксана приходила каждый день. Продукты, лекарства, разговоры. Журнал лежал на столе, но она больше не записывала. Не нужно было.
– Не жалеешь? – спросила она однажды.
Римма Петровна сидела у окна, смотрела на герань.
– О чём?
– О них. О детях.
Старуха помолчала.
– Знаешь, что самое страшное? Я не жалею. Вот это и страшно.
Оксана села рядом.
– Может, они позвонят?
– Может. Когда квартира им понадобится снова.
Она взяла журнал со стола. Пролистала страницы. Тысяча четыреста шестьдесят дней.
– Ты знаешь, за что я тебя люблю?
Оксана не ответила.
– За то, что ты никогда не спрашивала про квартиру. Ни разу за четыре года.
– Я не за этим приходила.
– Знаю. Поэтому и подарила.
Часы тикали на стене. Герань цвела на окне. Всё как обычно.
А в городе уже обсуждали. «Бабушка переписала квартиру на сиделку». «Дети в шоке». «Кто прав?»
Одни говорили: «Правильно сделала. Где они были четыре года?»
Другие: «Сиделка – мошенница. Охмурила старуху».
Третьи: «А может, дети работали? Не все могут каждый день ездить».
Римма Петровна не читала комментарии. Она знала своё.
А вот читатели – пусть решают сами.
Права ли она? Наказала неблагодарных – или сломала семью?
Сиделка заслужила квартиру – или всё-таки «охмурила»?
Четыре года равнодушия – это много или мало?
Ответа нет.
Каждый выбирает сам.
Сейчас читают: