Вторник
Люда почувствовала неладное ещё в обед — лёгкое, почти незаметное недомогание, которое опытный человек умеет распознать: такая особая тяжесть в голове, будто её слегка набили ватой. Она выпила чаю, съела таблетку аскорбинки и сказала себе, что это просто усталость.
К вечеру стало хуже.
Когда она дошла домой и сняла пальто, озноб прошёл по спине так внятно, что спорить было уже невозможно. Люда взяла термометр — тридцать восемь и два. Поморщилась. Приняла парацетамол, легла на диван, накрылась пледом.
Маркиз немедленно пришёл и лёг рядом — коты чувствуют температуру как грелку. Устроился под боком и замурчал. Люда лежала и смотрела в потолок.
Ничего. Завтра пройдёт. Всегда проходило.
Она болела одна всю взрослую жизнь. В браке муж при любом её недомогании уходил ночевать на диван — «чтобы не заразиться», и это слово — «заразиться» — она запомнила именно так, как он его произносил: быстро, с лёгким отвращением. После развода она болела сама: покупала лекарства, делала себе чай, ставила будильник на приём таблеток. Никого не тревожила. Привычка стиснуть зубы и справиться самой была уже не привычкой — характером.
Телефон пикнул. Виктор писал: «Еду с работы, заеду к тебе или ты ко мне?»
Люда посмотрела на сообщение. Потом на термометр. Потом написала:
— Сегодня не получится, что-то устала. Увидимся завтра.
Убрала телефон. Закрыла глаза.
Среда утром
Утром было хуже. Тридцать восемь и девять. Голова гудела как трансформаторная будка, горло драло с каждым глотком, суставы ныли так, будто ночью её разобрали и собрали обратно, но не все болтики затянули.
Она встала, дошла до кухни, поставила чайник. Это потребовало значительно больше сил, чем должно было. Выпила таблетку, съела полпеченья — больше не смогла — и вернулась в постель.
В девять утра позвонил Виктор.
— Ты как?
— Нормально, — сказала Люда. Голос предательски осип, и «нормально» прозвучало примерно как «меня переехал грузовик».
Пауза.
— Люда.
— Что?
— Ты больна.
— Немного простудилась. Всё в порядке, правда. К вечеру пройдёт.
— Сколько температура?
— Виктор, не надо...
— Сколько?
Она помолчала.
— Тридцать восемь и девять.
— Я еду.
— Не надо ехать! Я взрослая женщина, у меня есть таблетки и чай. Не надо ко мне ехать, я в порядке, просто полежу...
— Люда, — сказал Виктор спокойно, — я еду. Открой дверь.
Он повесил трубку.
Люда лежала с телефоном в руке и думала одновременно о нескольких вещах: что она сейчас выглядит ужасно, что в квартире не убрано, что она не хочет, чтобы её видели вот такой — бледной, растрёпанной, беспомощной — и что всё равно уже поздно.
Она ненавидела болеть при людях. Это было хуже самой болезни.
Он приехал
Виктор позвонил в дверь через сорок минут. Люда открыла в халате, с термометром в руке — только что мерила снова. Тридцать девять ровно.
Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Потом на пакет в его руке — большой, тяжёлый.
— Я сказала, не надо было ехать, — произнесла она без особой уверенности.
— Я слышал, — сказал Виктор и вошёл.
Он разулся, снял куртку, прошёл на кухню. Загремел пакетом. Люда поплелась следом — и остановилась в дверях, наблюдая, как он выкладывает на стол содержимое: лимоны, имбирь, мёд, куриные бёдра в вакуумной упаковке, какие-то пакеты с травяным чаем, из аптеки — нурофен, ингавирин, спрей для горла, ещё что-то.
— Виктор, это половина аптеки.
— Я не знал точно, что нужно. Взял, что казалось логичным. — Он обернулся. — Иди ляг. Я сам разберусь.
— Но там на кухне не убрано, и вообще...
— Люда.
— Что?
— Иди ляг.
Она пошла и легла. Маркиз немедленно вернулся на своё место и посмотрел на неё с видом кота, который понимает: с этой женщиной иногда бесполезно спорить, поэтому лучше просто лечь рядом.
С кухни доносились звуки. Вода. Ножик по доске — долго, методично. Шорох упаковки. Потом запах — сначала лука, потом чего-то, что должно было стать бульоном.
Люда лежала и слушала. Это было странно — слышать, как на твоей кухне кто-то готовит. Не тревожно, как бывает, когда чужой человек в твоём доме. А как-то… непривычно тепло. Как тепло от батареи зимой — само по себе ничего особенного, просто батарея, но без неё было бы холоднее.
Она задремала.
Бульон
Виктор разбудил её через час. Осторожно тронул за плечо, тихо сказал:
— Люда. Поешь немного.
Она с трудом открыла глаза. Он стоял с кружкой — большой, в которую налил что-то светлое. Пахло курицей и лавровым листом. Люда приподнялась, взяла кружку.
— Это бульон?
— Попытка, — честно сказал Виктор. — Я не специалист. Там курица, морковка, лук. И соль. Я посолил, но могло получиться слишком — попробуй сначала.
Она попробовала. Бульон был немного пересолен и мутноват — он, видимо, не снимал пену вовремя — но горячий, настоящий, с привкусом того, что кто-то его варил специально для тебя. Это был отдельный вкус, который не воспроизведёт ни один ресторан.
— Хороший, — сказала она.
— Не ври.
— Немного пересолен. Но хороший. Правда.
Виктор сел на край кровати. Смотрел, как она пьёт. Это могло бы быть неловко — болеть при другом человеке, когда ты бледная и растрёпанная, и пьёшь бульон маленькими глотками, потому что больше не можешь. Но почему-то не было неловко.
— Таблетки пила? — спросил он.
— В девять.
— Следующий приём в три. Я поставил будильник.
Люда посмотрела на него.
— Ты поставил будильник на мои таблетки?
— На телефоне. Чтобы не забыть.
Она не знала, что сказать. Никто никогда не ставил будильник на её таблетки. Это казалось такой маленькой вещью — и таким огромным жестом одновременно, что она отвернулась и уставилась в стену, делая вид, что разглядывает что-то интересное.
Только бы не заплакать. Господи, только не заплакать — это была бы уже полная катастрофа.
День
Он остался на весь день.
Люда не просила. Он просто остался — так естественно, что возражать было бы странно.
Убрал на кухне. Вымыл посуду, которая стояла со вчерашнего вечера. Нашёл в шкафу пылесос и прошёлся по прихожей, пока она дремала. Маркиз наблюдал за пылесосом с подоконника — с тем же выражением, с каким наблюдал за Виктором в первые недели: настороженно, но уже без открытой враждебности.
В три часа Виктор разбудил её снова — таблетки. Принёс стакан воды.
— Как горло? — спросил он.
— Лучше немного.
— Я купил спрей. Надо по инструкции — три раза в день, после еды.
— Я читала инструкцию, Виктор.
— Знаю. Просто напоминаю.
Он ушёл обратно на кухню. Она слышала, как он звонит кому-то — вполголоса, коротко. Потом тишина.
Ближе к пяти вечера с кухни потянуло запахом лимона и заваренного имбиря. Температура к этому времени упала до тридцати семи и пяти. Люда наконец смогла сесть нормально, прислонившись к спинке дивана. Виктор принёс чай — в большой кружке, с мёдом, горячий ровно настолько, чтобы не обжигать.\
— Ты умеешь делать чай с имбирём? — удивилась она.
— Я нашёл в интернете. Там три способа, я выбрал средний по сложности.
Люда посмотрела на него.
— Ты гуглил, как делать чай?
— Я не хотел сделать неправильно. Имбирь можно по-разному нарезать, и от этого зависит острота.
Она снова почувствовала то странное — то ли в горле, то ли где-то выше. Отвернулась.
— Спасибо, — сказала она в стену.
— Да не за что.
— Нет, правда. Спасибо. Ты не должен был...
— Люда, — сказал Виктор спокойно. — Когда ты заболела, ты первым делом написала мне, что всё в порядке. Рефлекс у тебя такой — говорить, что всё в порядке, когда не в порядке.
Она молчала.
— Я не знаю, кто тебя научил болеть одной. Но я здесь. И это не обсуждается.
Вечером
К восьми вечера она чувствовала себя значительно лучше — не выздоровевшей, но точно живой. Поднялась сама, дошла до ванной, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с красным носом, под глазами тени. Волосы — катастрофа. Ну и вид, подумала она. Шедевр просто.
Она немного причесалась, сменила халат на что-то более приличное и вышла в комнату.
Виктор сидел на диване с телефоном. Маркиз лежал у него в ногах — уже привычно, без всяких претензий. Когда вошла Люда, оба посмотрели на неё.
— Живая, — сказала она.
— Вижу, — сказал Виктор. — Цвет лица лучше.
— Это комплимент?
— Это диагноз.
Она засмеялась — тихо, потому что смеяться всё ещё было немного больно — и села в кресло. Маркиз немедленно перебрался к ней.
— Ты ел сегодня вообще? — спросил она.
— Нашёл у тебя гречку и яйца. Сделал себе.
— Подожди. Ты нашёл мою гречку и сам приготовил?
— А что такого?
— Ничего. Просто я не предлагала.
— Ты спала. Было глупо будить из-за гречки.
Люда смотрела на него. Большой, спокойный, сидит на её диване совершенно как дома — потому что провёл здесь весь день, убрал её кухню, сварил бульон по рецепту из интернета и поставил будильник на чужие таблетки.
— Виктор, — сказала она осторожно, — тебе не было… тяжело? Целый день здесь. Это не очень весело — сидеть с больным человеком.
Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.
— Весело? — повторил он. — Нет, не весело. Но я не для веселья приехал.
— А для чего?
Он помолчал. Виктор вообще думал перед тем, как говорить — не потому что не знал, что сказать, а потому что хотел говорить точно.
— Когда мне было плохо — давно, в другие времена, — рядом никого не было. Это такое паршивое ощущение… — Он помолчал ещё. — Не хочу, чтобы ты так себя чувствовала. Вот и всё.
Люда смотрела на него долго. Маркиз тёрся об её руку и мурчал.
— Всё равно спасибо, — сказала она наконец. — За бульон. За таблетки. За всё.
— Бульон был пересолен.
— Бульон был замечательный.
— Ты днём сказала «немного пересолен».
— Я кашляла. Могла перепутать вкус.
Он улыбнулся. Редко он улыбался вот так — не широко, а как-то внутрь, будто для себя. Но именно так было честнее.
Ночью
Около десяти она сказала, что ему надо ехать — поздно, она уже в порядке, незачем сидеть до ночи. Виктор не спорил. Собрал куртку, обулся. У двери остановился.
— Завтра утром напиши температуру.
— Виктор, я не буду каждое утро докладывать тебе температуру.
— Напиши температуру, — повторил он без нажима.
Пауза.
— Хорошо, — сдалась она.
— Бульон я поставил в холодильник. Разогреешь завтра. — Он помолчал. — Я же говорил, он немного пересолен. Обязательно разбавь водой, когда будешь греть.
— Я запомню.
— Спокойной ночи, Люда.
— Спокойной ночи.
Дверь закрылась. Люда постояла в прихожей. Потом пошла на кухню.
Там было чисто: посуда вымыта, кастрюля убрана в холодильник, а на столе лежала записка на листочке из её блокнота. Его почерк, крупный и прямой: «Разогреть на маленьком огне. Не кипятить. Немного разбавить кипятком».
Она взяла записку. Постояла с ней немного.
Маркиз потёрся о её ногу и пошёл к миске — намекать, что про него тоже забывать не стоит.
— Да, да, — сказала Люда вслух. — Знаю.
Она покормила кота, выпила последнюю таблетку на сегодня, легла. Перед сном написала Виктору: «38,1. Лучше».
Он ответил через минуту: «Хорошо. Спи».
И она уснула.
В четверг
В четверг утром было тридцать семь и два. К обеду — тридцать шесть и девять.
Люда встала легко, сделала себе яичницу, выпила кофе — первый за двое суток, и это было одним из лучших ощущений в жизни. Разогрела остаток бульона. Разбавила кипятком, как он написал.
Позвонила Виктору.
— Привет, — сказала она бодро.
— Слышу по голосу, что лучше.
— Разбавила твой бульон, как ты велел.
— Ну и как?
— Теперь вообще идеально.
Он засмеялся — коротко, довольно.
— Виктор, — сказала она серьёзнее. — Я хочу сказать кое-что.
— Говори.
— Я не умею болеть при людях. Никогда не умела. Мне всегда казалось, что это слабость, что ли. Что если тебе плохо — ты справляешься сам, и не нужно никого тревожить. Но... спасибо, что приехал вчера. Что не послушал меня.
— Я почти всегда тебя слушаю, — сказал Виктор. — Почти.
— Я заметила.
— Хорошо, что заметила.
Она помолчала, глядя в окно. Февраль, серый день, голые ветки во дворе. Но почему-то совсем не тоскливо.
— Виктор, ты придёшь сегодня вечером?
— Да.
— Я сварю нормальный бульон. Покажу тебе, как надо.
— Ты только что болела.
— Тридцать шесть и девять — это здорова. Я приготовлю, ты придёшь, мы поужинаем. Договорились?
Пауза.
— Договорились, — сказал он.
Она убрала телефон, допила кофе. Маркиз запрыгнул на подоконник рядом и устроился смотреть на двор. Люда с улыбкой потрепала его за ухом.
Всё-таки странная вещь — болезнь. Чувствуешь себя беспомощной, уязвимой, совсем не такой, какой привыкла быть. И именно тогда понимаешь, кто рядом по-настоящему.