Зима 1916 года выдалась на Алтае такой суровой, что даже старики не припомнили подобной.
Морозы ударили ещё в ноябре и держались до самого марта, не ослабевая ни на день. Столбик термометра опускался до сорока, а то и до пятидесяти градусов. Снегу намело по самые крыши, так что избы стояли в сугробах, как в белых шапках, и только дым из труб напоминал, что здесь живут люди.
В лесу трещали от мороза деревья, и этот треск разносился далеко окрест, пугая зверей и людей. Волки, гонимые голодом, подходили к самой околице, выли по ночам, и их вой, тоскливый и страшный, леденил кровь.
В избе Алексея и Агафьи было тепло. Печь топили дважды в день, дрова берегли, но не жалели — мороз не щадил никого. Агафья хлопотала по хозяйству, варила похлёбку, пекла хлеб, поила всех травяным чаем. Алексей помогал чем мог: таскал дрова, чинил упряжь, ухаживал за скотиной.
Степан жил с ними. После возвращения из Томска он долго не мог прийти в себя, но постепенно оттаял. Начал разговаривать, потом улыбаться, потом даже помогать по хозяйству — одной рукой, но ловко, словно всю жизнь так делал. Агафья смотрела на брата и радовалась.
— Отходит, — говорила она Алексею. — Ещё немного — и совсем человеком станет.
— Станет, — соглашался Алексей. — У него силы есть. Я вижу.
Степан часто сидел с Иваном Михайловичем, которого после ареста держали в уезде почти два месяца. Разговаривали о войне, о жизни, о Боге. Иван Михайлович, хоть и был безбожником, слушал Степана внимательно, спорил редко, больше молчал.
— Ты, Степан, главное, не злись, — говорил он. — Злость душу разъедает. А тебе сейчас душу беречь надо.
— Я не злюсь, — отвечал Степан. — Я понять хочу. За что мне это? За что всем нам?
— Не за что, — качал головой Иван Михайлович. — Просто так вышло. Судьба. Или Бог, если тебе так легче.
Степан задумывался, молчал, потом крестился двуперстием и уходил молиться в свой угол.
Вернулся Иван Михайлович перед самым Рождеством.
Алексей, увидев отца на пороге, бросился к нему, обнял, не стыдясь слёз.
— Живой, — повторял он. — Живой, батя…
— Живой, — усмехнулся Иван Михайлович. — Меня, сынок, даже тюрьма не взяла. А уж эти… — он махнул рукой. — Допросили, побили немного для порядку и отпустили. Доказательств не нашли.
— Били? — ахнула Агафья. — Где били? Покажите.
— Да чего показывать, — отмахнулся Иван Михайлович. — Синяки да ссадины. Не впервой.
Но Агафья настояла, осмотрела его, смазала раны медвежьим жиром, напоила чаем с малиной. Иван Михайлович только головой качал:
— Хорошая у тебя жена, Алексей. Заботливая.
— Знаю, — улыбнулся Алексей.
Вечером, когда все улеглись, Иван Михайлович отозвал сына в сторону.
— Я не просто так вернулся, — сказал он тихо. — Я новости привёз. Страшные.
— Какие новости? — насторожился Алексей.
— В столицах неспокойно. Рабочие бастуют, солдаты бунтуют, царь потерял власть. Говорят, думают об отречении.
— Отречении? — не поверил Алексей. — Царь отречётся?
— Всё к тому идёт. И тогда… тогда будет революция. Настоящая. Не такая, как в пятом году. Эта всё сметёт.
Алексей молчал, переваривая услышанное.
— Что нам делать? — спросил он.
— Ждать, — ответил Иван Михайлович. — И готовиться. К голоду, к холоду, к безвластию. Здесь, в тайге, может, и спасёмся. А в городах… в городах будет ад.
Они долго сидели в ту ночь, говорили о будущем. А за окнами выла вьюга, и казалось, что сама природа предчувствует грядущие потрясения.
В феврале пришла весть о революции.
Царь отрёкся от престола. Власть перешла к Временному правительству. Война продолжалась, но никто уже не верил в победу. Солдаты братались с немцами, дезертиры толпами шли с фронта, грабя и убивая по дороге.
В Сосновку эти новости дошли с опозданием, но впечатление произвели сильное. Мужики собирались у старосты, читали газеты, качали головами. Старообрядцы, никогда не любившие царя, теперь не знали, как относиться к новой власти. Одни говорили: «Теперь легче будет». Другие: «Ещё тяжелей».
Иван Михайлович слушал эти разговоры и мрачнел.
— Ничего они не понимают, — говорил он Алексею. — Это только начало. Дальше будет борьба за власть. И в этой борьбе мы все можем погибнуть.
— Кто будет бороться? — спрашивал Алексей.
— Все, — усмехался Иван Михайлович. — Кадеты, эсеры, большевики, анархисты. Каждая партия захочет урвать свой кусок. И начнётся такое… не приведи Господи.
Агафья, слушая их, крестилась и шептала молитвы. Она плохо понимала в политике, но сердцем чуяла: грядёт беда.
Степан, напротив, оживился. Революция дала ему надежду, что старая жизнь, где он потерял руку, уйдёт навсегда. Он начал говорить о том, что надо ехать в город, вступать в какую-нибудь партию, бороться за новую жизнь.
— Ты с ума сошёл, — говорила ему Агафья. — Куда ты поедешь? Без руки, без денег?
— А здесь что делать? — огрызался Степан. — Сидеть и ждать, пока опять война начнётся? Нет, Ганя, я своё отвоевал. Теперь я хочу жить по-человечески.
Алексей вмешался в их разговор:
— Подожди, Степан. Не спеши. Посмотрим, что будет. Может, и здесь жизнь наладится.
— Не наладится, — качал головой Степан. — Я чувствую. Здесь всё останется по-старому. А там… там новое.
Он ушёл, хлопнув дверью. Агафья заплакала.
— Не плачь, — утешал её Алексей. — Перебесится и вернётся. Куда он денется?
Но он ошибался. Степан не вернулся. Через неделю он ушёл из деревни и пропал. Говорили, что видели его в уезде, вступающим в какую-то организацию. Потом слухи затихли, и больше о нём никто не слышал.
Агафья горевала, но молилась за брата и надеялась, что он жив.
Лето 1917 года было тревожным.
Временное правительство не могло справиться с хаосом. На фронте развал, в тылу голод, по городам митинги и демонстрации. Газеты писали о большевиках, которые рвутся к власти, о Ленине, который приехал из-за границы и обещает мир, землю и хлеб.
Иван Михайлович читал всё это и мрачнел с каждым днём.
— Они возьмут власть, — сказал он однажды Алексею. — Я их знаю. Это фанатики. Они пойдут до конца.
— И что тогда?
— Тогда начнётся такое… Гражданская война. Красные против белых. Брат на брата, сосед на соседа. И конца этому не будет.
Алексей слушал и не знал, что думать. С одной стороны, он понимал, что старая власть прогнила, что надо что-то менять. С другой — слова отца пугали.
— А может, обойдётся? — робко спросил он.
— Не обойдётся, — качал головой Иван Михайлович. — Я таких, как Ленин, видел. Они не остановятся. Им власть нужна любой ценой. А цена будет — миллионы жизней.
В избе становилось тихо. Агафья крестилась на иконы, Марфа шептала молитвы, Алексей смотрел в окно на горы и думал о том, что где-то там, за этими горами, решается судьба России.
А они здесь, в глуши, могут только ждать.
Осенью пришли новые беды.
В уезде начались продразвёрстки. Приезжали вооружённые отряды, забирали хлеб, скот, даже семена. Крестьяне сопротивлялись, их пороли, сажали в тюрьмы, некоторых расстреливали для острастки.
В Сосновку пока не дошли — далеко, дорог нет, тайга. Но слухи ползли, и люди готовились к худшему. Прятали зерно в ямах, угоняли скот в лес, запасались оружием — кто чем мог.
Иван Михайлович тоже готовился. Он вырыл в лесу землянку, куда можно было уйти в случае опасности, спрятал там припасы, одежду, оружие — старый револьвер, оставшийся с прежних времён.
— На всякий случай, — говорил он. — Надеюсь, не пригодится.
Алексей помогал ему. За эти месяцы он так изменился, что прежний городской юноша, приехавший искать отца, казался теперь чужим человеком. Он научился рубить дрова, охотиться, ориентироваться в тайге, терпеть голод и холод. Он стал почти своим.
— Хороший ты мужик, Алёша, — говорила Агафья. — Надёжный.
— А ты сомневалась? — улыбался он.
— Всякое бывало, — отвечала она. — Но теперь не сомневаюсь.
Они сидели вечерами у печки, пили чай и мечтали. О том, что война кончится, что будет мир, что дети пойдут в школу, что жизнь наладится.
— А я хочу, чтобы у нас сын был, — говорил Алексей. — Похожий на тебя.
— Почему на меня? — удивлялась Агафья.
— Потому что ты красивая. И добрая. И сильная.
Она смеялась, краснела, отворачивалась. А он обнимал её и чувствовал, что счастлив.
Что бы ни случилось дальше, это счастье у него никто не отнимет.
В ноябре пришла весть о большевистском перевороте.
В Петрограде восстание, власть взяли Советы. Ленин объявил о мире, о земле, о фабриках. По телеграфу летели противоречивые сообщения: одни ликовали, другие проклинали.
В Сосновку новости дошли через месяц. Их принёс заезжий торговец, который чудом пробрался через заснеженные перевалы. Он рассказывал о том, что в городах хаос, что стреляют на улицах, что люди бегут кто куда.
— Хана России, — сказал он, допивая чай в избе Ивана Михайловича. — Теперь всё. Либо красные, либо белые, либо зелёные. А жизнь кончилась.
— Не кончилась, — твёрдо сказал Иван Михайлович. — Жизнь всегда продолжается. Просто теперь нам самим за неё отвечать.
Торговец уехал, а они остались.
В избе было тихо. За окнами выла вьюга, завывала, как волчица, звала в темноту. Агафья прижималась к Алексею, Марфа молилась в углу, Иван Михайлович курил трубку и смотрел на огонь.
— Что теперь будет? — спросил Алексей.
— Не знаю, — честно ответил отец. — Но что бы ни было, мы вместе. А это главное.
— Вместе, — повторила Агафья.
Они сидели обнявшись, и пламя печки освещало их лица, и казалось, что никакая сила в мире не сможет их разлучить.
Но они ошибались.
Впереди была гражданская война, голод, эпидемии, смерть. Впереди были годы, которые унесут миллионы жизней и изменят Россию до неузнаваемости.
Они ещё не знали, что самое страшное только начинается.
Но они были вместе. И это давало силы жить дальше.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :