После свадьбы Алексей и Агафья зажили своим домом.
Иван Михайлович отдал молодым половину избы, себе оставив только угол за печкой — так было принято у старообрядцев, чтобы старики не мешали молодым, но были рядом, если понадобится помощь. Жили тесно, но дружно. Агафья управлялась по хозяйству, Алексей помогал отцу в поле и в тайге, а по вечерам все вместе сидели за столом, пили чай с травами и слушали рассказы Ивана Михайловича о прежней жизни.
Иван Михайлович, глядя на сына и невестку, не мог нарадоваться. Всё, казалось, складывалось как нельзя лучше. Агафья оказалась хозяйкой заботливой, рукодельницей, с характером твёрдым, но не сварливым. Алексей при ней стал мягче, добрее, перестал огрызаться по пустякам. Даже работа у них спорилась — там, где вдвоём, там и легче.
— Хорошую ты жену нашёл, — говорил Иван Михайлович сыну. — Такую искать — не найти. Это тебе Бог послал.
— Бог, — соглашался Алексей. — И вы, отец. Спасибо вам.
Агафья только улыбалась, краснела и отворачивалась. Она ещё не привыкла к похвалам.
Но идиллия длилась недолго.
В июле пришла весть, от которой у Агафьи подкосились ноги: её брат Степан, которого считали погибшим, оказался жив. Попал в плен, бежал, добрался до своих, теперь лежал в госпитале в Томске. Тяжелораненый, без руки, но живой.
Агафья, прочитав письмо, разрыдалась. Плакала и смеялась одновременно, не веря своему счастью.
— Жив! — повторяла она. — Стёпка жив! Батюшки, жив!
Мать её, Марфа, услышав новость, рухнула на колени перед иконами и долго молилась, не в силах вымолвить ни слова.
— Надо ехать, — сказал Алексей. — Надо его забрать. Он там один, без руки, без помощи.
— Как же мы поедем? — растерялась Агафья. — Дороги дальние, денег нет…
— Деньги найдём, — твёрдо сказал Алексей. — Я завтра же в уезд, узнаю, как добраться.
Он уехал на рассвете, а вернулся через три дня — осунувшийся, усталый, но с билетами до Томска и обратно.
— Едем, — сказал он. — Вместе.
Агафья смотрела на него, и глаза её наполнялись слезами.
— Зачем тебе это? — спросила она. — Ведь чужой тебе человек.
— Какой же чужой? — удивился Алексей. — Твой брат — мой брат. И потом… я знаю, что такое быть одному, когда ты ранен и никому не нужен. Я не хочу, чтобы он это испытал.
Агафья бросилась ему на шею.
— Спасибо, — шептала она. — Спасибо, Алёша.
Иван Михайлович, глядя на них, только головой качал. Хороший сын у него вырос. Хороший.
В Томск они ехали неделю.
Сначала на лошадях до уезда, потом поездом — долгим, медленным, с бесконечными остановками на полустанках. В вагонах было тесно, душно, пахло махоркой и солдатским потом. Агафья, впервые в жизни попавшая в такую даль, смотрела в окно на мелькающие поля, леса, деревни и молчала. Алексей держал её за руку, чувствуя, как она вздрагивает при каждом гудке паровоза.
— Боишься? — спросил он.
— Боязно, — призналась она. — Людей много, всё чужое. Домой хочется.
— Скоро домой. Заберём Степана и сразу обратно.
В Томске их ждало разочарование. Госпиталь, куда они приехали, оказался переполнен. Раненые лежали в коридорах, на носилках, на полу. Степана нашли не сразу — он был в дальней палате, где лежали безнадёжные.
Увидев его, Агафья вскрикнула и закрыла лицо руками.
От Степана осталась половина. Бледный, исхудавший, с пустым рукавом гимнастёрки, с глубокими чёрными провалами вместо глаз. Он смотрел на сестру и не узнавал.
— Ганя, — прошептал он наконец. — Ганя, ты?
— Я, Стёпа, я, — рыдала Агафья, обнимая его. — Живой, родной ты мой…
Степан слабо улыбнулся, погладил её по голове здоровой рукой.
— Живой, — повторил он. — Только руки нет. И души, кажись, тоже.
Алексей стоял в стороне, не зная, что делать. Потом подошёл, положил руку на плечо Степану.
— Здравствуй, брат. Я Алексей, муж Агафьи. Мы за тобой приехали.
Степан долго смотрел на него, потом кивнул.
— Спасибо, — сказал он. — Только какой из меня теперь брат? Калека.
— Калека не калека, а свой, — твёрдо сказал Алексей. — Вместе выкарабкаемся.
Выписывать Степана не хотели.
Врач, пожилой усатый полковник, объяснил: рана тяжёлая, нужен уход, лекарства, перевязки. В деревне, без медицинской помощи, он может не выжить.
— Мы его выходим, — настаивал Алексей. — У нас травы есть, знающие люди. Не дадим пропасть.
— Дело ваше, — махнул рукой врач. — Только расписку дайте, что претензий не имеете.
Алексей расписался. Через два дня они ехали обратно.
Степан почти не говорил всю дорогу. Смотрел в окно, на мелькающие леса и поля, и молчал. Агафья плакала, украдкой вытирая слёзы. Алексей чувствовал себя бессильным.
Дома их ждали Иван Михайлович и Марфа. Старуха, увидев сына, ахнула, покачнулась, но удержалась на ногах. Подошла, обняла.
— Сыночек, — прошептала она. — Живой. Родной ты мой.
— Живой, мама, — ответил Степан. — Только руки нет.
— Рука — дело наживное, — сказала Марфа. — Была бы голова на плечах. А без руки проживём. Я тебя выходим.
Степан поселился в избе матери, но часто приходил к Агафье и Алексею. Сидел на крыльце, курил, смотрел в одну точку. И молчал.
Алексей пробовал заговаривать с ним — о том, о сём. Степан отвечал односложно, нехотя.
— Оставь его, — сказал однажды Иван Михайлович. — Он через такое прошёл, что нам и не снилось. Ему время нужно. Придёт в себя — сам заговорит.
— А если не придёт?
— Придёт, — уверенно сказал Иван Михайлович. — Такие, как он, не ломаются. Они только гнутся, но не ломаются.
Алексей вспомнил свои первые дни в Сосновке, свою злость, своё недоверие. И понял: отец прав.
Осенью 1915 года вести с фронта стали ещё страшнее.
Газеты писали о великом отступлении, о миллионах убитых и раненых, о том, что враг стоит у ворот. В Сосновку приходили похоронки одна за другой. Уже не только Степан, а десятки мужиков не вернулись домой. Бабы выли на всю деревню, дети ходили голодные, поля зарастали бурьяном — некому было работать.
В ноябре пришла новая мобилизация. Забирали уже не только молодых — забирали всех, кто мог держать оружие. Старообрядцы, которые веками не служили царю, теперь должны были идти в армию.
— Это конец, — сказал Иван Михайлович, прочитав указ. — Теперь начнётся такое… не приведи Господи.
— Что будет? — спросил Алексей.
— Бунты будут, — ответил Иван Михайлович. — Люди не захотят воевать за чужую войну. А когда власть начнёт заставлять силой… тогда и грянет.
Он не ошибся. Через месяц в соседних деревнях начались волнения. Крестьяне отказывались давать лошадей, прятали сыновей, нападали на урядников. В уезд вызвали казаков, те пороли мужиков, жгли избы, угоняли скот.
Сосновка стояла тихо, но напряжение чувствовалось. Старообрядцы, привыкшие к терпению, теперь хмуро смотрели на власть и шептались по углам.
— Надо уходить в тайгу, — сказал однажды Иван Михайлович. — Если начнут забирать всех подряд, нам несдобровать. Я — ссыльный, ты — бывший студент, Алексей. Нас в первую очередь.
— А Агафья? — спросил Алексей. — А Степан? А Марфа?
— Всех не спрячем, — покачал головой Иван Михайлович. — Но попробовать можно.
В декабре в Сосновку пришли беженцы.
Оборванные, замерзшие, голодные люди из западных губерний, где уже были немцы. Они рассказывали ужасы: сожжённые деревни, расстрелянные старики, угнанные в рабство девки. Мужики слушали и мрачнели, бабы плакали.
Агафья приютила семью с тремя детьми — мать и двое пацанов. Жили в тесноте, но не в обиде. Беженцы помогали по хозяйству, дети играли с соседскими ребятишками.
— Господи, — говорила Агафья, — когда же это кончится? Когда люди жить начнут по-человечески?
— Не скоро, — отвечал Иван Михайлович. — Война — это только начало. Дальше будет хуже.
— Почему вы так говорите? — обижалась Агафья. — Нельзя же всё время ждать плохого.
— Я не жду, — усмехался Иван Михайлович. — Я знаю. Тридцать лет революционного подполья даром не прошли. Я эту машину изнутри видел.
Алексей слушал их и думал о том, что правда, наверное, где-то посередине. Что нельзя всё время бояться будущего, но и закрывать глаза на опасность — глупо.
Он обнимал Агафью, целовал её в висок и шептал:
— Ничего, переживём. Мы вместе.
— Вместе, — соглашалась она. — Это главное.
Под Новый, 1916 год в Сосновку приехали гости нежданные.
Трое верховых в казачьей форме, с винтовками за спинами, въехали в деревню и направились прямо к избе Ивана Михайловича. Староста бежал следом, размахивая руками, но казаки не обращали на него внимания.
Иван Михайлович, увидев их, вышел на крыльцо.
— Чего надо? — спросил он спокойно.
— Ты ссыльный? — спросил старший, усатый вахмистр.
— Я.
— Собирайся. Везут тебя в уезд. Допрос будет.
— За что?
— Там узнаешь.
Алексей выскочил из избы, заслонил отца.
— Не отдам! — крикнул он. — Он ни в чём не виноват!
— А ты кто такой? — лениво спросил вахмистр.
— Сын я ему.
— Сын? А по документам ты Строганов, дворянин. И как это у тебя отец — ссыльный революционер?
— Это долгая история, — сказал Иван Михайлович. — Не твоего ума дело. Я поеду. Алексей, не лезь.
— Не пущу, — упрямо сказал Алексей.
— Пустишь, — тихо, но твёрдо сказал Иван Михайлович. — Иначе хуже будет. Заберут и тебя, и Агафью. Не надо.
Алексей смотрел на отца и понимал, что тот прав. Что сейчас самое важное — не геройство, а выдержка.
— Я вернусь, — сказал Иван Михайлович. — Обещаю. Ты только… береги семью.
Его увели. Алексей стоял на крыльце, сжимая кулаки, и смотрел, как отец уходит по пыльной дороге в сопровождении казаков.
Агафья вышла, обняла его.
— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Ты же сам говорил: мы вместе.
— Вместе, — повторил Алексей. — А отец… отец вернётся. Я знаю.
Они стояли обнявшись, и ветер шевелил волосы, и где-то далеко кричали вороны, и над горами собирались тучи.
Впереди была долгая зима. Впереди были испытания. Впереди была жизнь, которую им предстояло прожить — вместе, несмотря ни на что.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :