Весна 1915 года пришла на Алтай стремительно и неудержимо.
Снег сошёл в две недели, и там, где ещё недавно лежали сугробы, зазеленела молодая трава, запели птицы, зашумели ручьи, сбегающие с гор. Воздух, чистый и прозрачный, пах талой водой, прелой листвой и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в предгорьях, когда природа просыпается после долгого сна.
В Сосновке жизнь тоже пробуждалась. Мужики выходили в поля, бабы на огороды, дети носились по улицам, оглашая деревню криками и смехом. Только в избах, где висели похоронки, было тихо, и бабы выходили на работу молчаливые, с почерневшими лицами.
Война продолжалась. Газеты приносили всё новые списки убитых, всё новые сводки о тяжёлых боях. Победы, о которых трубили в столицах, здесь, в глуши, оборачивались потерями, горем, сиротством. И с каждым месяцем всё больше мужиков уходило на фронт, всё меньше возвращалось.
Иван Михайлович читал газеты, качал головой и всё чаще заводил разговоры о том, что самодержавие долго не протянет.
— Народ устал, — говорил он Алексею. — Армия разваливается. В городах хлеба нет, цены растут, рабочие бастуют. Это конец.
— Вы рады? — спросил однажды Алексей.
— Рад? — переспросил Иван Михайлович. — Я тридцать лет за это боролся. А теперь… теперь мне страшно. Потому что когда старая власть рухнет, на её место придут новые люди. А будут ли они лучше? Сумеют ли удержать страну? Не знаю.
Они сидели на крыльце, смотрели на горы и молчали. Каждый думал о своём, но мысли их сходились в одной точке: мир катится в пропасть, и никто не знает, что будет на дне.
Агафья после того вечера у реки стала совсем другой.
Она расцвела, повеселела, даже напевать начала за работой — что для неё, всегда серьёзной и строгой, было невиданным делом. Мать, глядя на дочь, только головой качала:
— Любовь-то, видать, и впрямь великое дело. Даже нашу Ганю переменила.
— Мама, не сглазьте, — смеялась Агафья.
Но в душе у неё было тревожно. Слишком быстро всё менялось. Слишком легко далось это счастье. А она знала по опыту: лёгкое счастье — непрочное. Надо трудом, потом, молитвой его вымаливать.
— Ты о вере-то подумал? — спросила она Алексея однажды. — Не на словах, а на деле?
— Подумал, — ответил он. — Я готов. Научусь. Буду как вы.
— Это не как мы, — покачала головой Агафья. — Это по-Божьи. Ты должен креститься по-нашему, двуперстием. Должен молитвы знать, посты соблюдать. Должен жить по совести, а не по книжкам.
— Я постараюсь.
— Мало стараться, — строго сказала она. — Надо делать.
Алексей вздохнул. Он понимал, что это не пустые слова. Старообрядцы, даже такие мягкие, как Агафья и её мать, в вопросах веры были непреклонны. И если он хочет стать своим, придётся пройти через многое.
— Я сделаю, — сказал он. — Всё, что скажешь.
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Хорошо. Тогда завтра пойдём к отцу Никодиму. Он в скиту живёт, за горами. Духовный наш наставник. Он решит.
Отец Никодим жил в глубокой тайге, в трёх днях пути от Сосновки.
Скит стоял на берегу горного озера, в окружении вековых кедров, и добраться до него можно было только по звериной тропе, которую знали немногие. Старик, которому шёл уже девятый десяток, славился своей мудростью и строгостью. К нему ходили за советом, за благословением, за покаянием.
Алексей с Агафьей отправились в путь на рассвете. Иван Михайлович, провожая их, сказал:
— Держись, сынок. Там легко не будет. Старик суровый, но справедливый. Слушай его и не перечь.
— Я понял, — кивнул Алексей.
Три дня они шли по тайге, ночевали у костров, ели сухари и запивали водой из ручьёв. Алексей, непривычный к таким переходам, выбивался из сил, но молчал — не хотел показывать слабость перед Агафьей.
На третий день к вечеру вышли к озеру.
Скит открылся не сразу — несколько избушек, прилепившихся к скале, маленькая деревянная церквушка с крестом, огороды, засаженные картошкой и капустой. Навстречу вышел старик в длинной чёрной рясе, с длинной седой бородой и такими глубокими, пронзительными глазами, что Алексею стало не по себе.
— Здравствуй, дочка, — сказал старик, обращаясь к Агафье. — Давно не была. Мать как?
— Хворала, батюшка, но теперь поправилась. Слава Богу.
— Слава Богу, — повторил старик. — А это кто с тобой?
— Это Алексей. Из города. Он… он хочет с нами быть. Веру нашу принять. И… и жениться на мне.
Старик долго смотрел на Алексея. Потом сказал:
— Пойдём в келью. Поговорим.
Разговор длился до глубокой ночи.
Отец Никодим спрашивал обо всём: о прошлом Алексея, о его родителях, о его вере, о том, почему он решил принять старообрядчество. Алексей отвечал честно, не утаивая ничего. Рассказал, что искал отца, что нашёл его здесь, в ссылке, что полюбил Агафью и готов на всё, чтобы быть с ней.
— Любовь, — задумчиво сказал старик. — Любовь — это хорошо. Это от Бога. Но вера — это не любовь. Вера — это труд. Это каждый день. Это отказ от многого, к чему ты привык. Ты готов?
— Готов, — твёрдо сказал Алексей.
— А если я скажу: брось всё, уйди в тайгу, живи как мы? Будешь есть хлеб и воду, молиться день и ночь, не видеть никого годами?
Алексей задумался.
— Я не могу, — честно сказал он. — Я не хочу уходить в тайгу. Я хочу быть с Агафьей, в Сосновке, жить с ней, работать, растить детей.
Старик усмехнулся в бороду.
— Хорошо. Честно. Это я и хотел услышать. Не геройства твоего, а правды. А правда в том, что ты — человек мирской, и тебе нужна мирская жизнь. И это не грех. Грех — притворяться.
Он благословил Алексея и велел приходить через месяц, после поста, для оглашения.
На обратном пути Алексей спросил Агафью:
— Ты довольна?
— Довольна, — улыбнулась она. — Он тебя принял. Значит, так тому и быть.
Они шли по тайге, держась за руки, и солнце пробивалось сквозь кедровую хвою, и птицы пели, и всё вокруг казалось созданным для их счастья.
Через месяц Алексей снова пошёл к отцу Никодиму.
На этот раз один. Агафья осталась в Сосновке — мать хворала, не с кем было оставить хозяйство. Алексей шёл увереннее, зная дорогу, и думал о том, что скоро, совсем скоро всё решится.
Отец Никодим встретил его приветливо, но строго.
— Садись, — сказал он. — Слушай и запоминай.
Он рассказывал о древлем благочестии, о том, как при Никоне исказили веру, как отцы бежали в леса, чтобы сохранить истину. Говорил о двуперстии, о сугубой аллилуйе, о седмипросфории. Алексей слушал, стараясь запомнить каждое слово.
— Ты, главное, запомни: вера не в обрядах, — сказал под конец старик. — Обряды — это форма. А суть — в жизни по совести. В любви к ближнему, в смирении, в терпении. Если это будет — всё остальное приложится.
— Я постараюсь, — сказал Алексей.
— Не старайся. Делай.
Он окрестил Алексея прямо в озере, несмотря на холодную воду, и дал ему новое имя — Алексий, в честь святого, и наказ жить по правде.
Когда Алексей вернулся в Сосновку, Агафья ждала его на околице.
— Ну что? — спросила она, и в глазах её был страх и надежда.
— Всё, — ответил он. — Теперь я ваш.
Она бросилась ему на шею, и они долго стояли обнявшись, не замечая, что мимо идут люди, что кто-то улыбается, кто-то отводит глаза.
В избе Иван Михайлович, узнав новость, только головой покачал:
— Ну, сынок, ты даёшь. Мало того, что жениться собрался, так ещё и веру сменил. Не узнаю тебя.
— А вы и не знали меня раньше, — усмехнулся Алексей. — Я и сам себя не знал. Теперь только начинаю понимать, кто я.
Иван Михайлович обнял его.
— Будь счастлив, сынок. Ты заслужил.
Свадьбу сыграли в начале лета, на Троицу.
По старому обряду, без попов, без пьянства, но с песнями, с хороводами, с подарками. Вся Сосновка гуляла, даже те, кто косился на Алексея как на чужого, и те пришли — уважили Агафью и её мать.
Иван Михайлович сидел на почётном месте, принимал поздравления и думал о том, что жизнь, кажется, налаживается. Сын рядом, невестка добрая, хозяйство потихоньку крепнет. Может, и доживёт до спокойной старости?
Он не знал тогда, что до спокойной старости ещё далеко. Что впереди революция, гражданская война, голод, разруха. Что эта свадьба — последний мирный праздник перед долгими годами смуты.
Но в тот день они не думали о будущем. Они пили, ели, плясали и радовались.
Молодые сидели рядом, держась за руки, и улыбались.
— Ты счастлив? — спросила Агафья.
— Счастлив, — ответил Алексей. — Впервые в жизни счастлив.
— И я, — сказала она.
Он поцеловал её, и солнце, клонившееся к закату, золотило их лица, и ветер шевелил волосы, и пахло мёдом и кедровой смолой.
Это было их время.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :