Июль 1914 года выдался на Алтае жарким и душным.
Солнце пекло немилосердно, даже в тайге, под сенью вековых кедров, не спастись было от духоты. Реки обмелели, обнажив каменистое дно, трава на полях пожухла, и крестьяне, глядя на небо, искали глазами дождевые тучи — но небо было чистым, безжалостным, и ничто не предвещало перемен.
Перемены пришли с другой стороны.
Двадцатого июля в Сосновку снова прискакал урядник. На этот раз он был не один — с ним приехали двое жандармов в синих мундирах, с шашками на боку и револьверами в кобурах. Они собрали мужиков на площади перед церковью и зачитали манифест.
Война.
Германия объявила войну России. Царь-батюшка призвал всех встать на защиту Отечества. Мобилизация объявлялась немедленная.
Мужики слушали молча, понурив головы. Старообрядцы, не признававшие царской власти, переглядывались, но молчали. Возражать жандармам с шашками было себе дороже.
Урядник, закончив чтение, оглядел толпу.
— Кто годен к службе — завтра с утра чтобы были в уезде с вещами. Опоздавших — под суд. Ясно?
— Ясно, — нестройно ответили мужики.
Иван Михайлович стоял в толпе, слушал и думал о том, что предчувствия его не обманули. Началось. То, о чём он говорил Алексею, свершилось. Мир катился в пропасть, и остановить это было нельзя.
Алексей стоял рядом, бледный, сжав кулаки.
— Надо уходить, — тихо сказал он. — В тайгу. Пока не забрали.
— Не заберут, — ответил Иван Михайлович. — Мы ссыльные, нас на фронт не берут. Недоверие. А ты… ты по документам Строганов, дворянин. Тебя могут.
— Я не пойду, — твёрдо сказал Алексей. — Я не хочу воевать за царя, который…
— Тсс, — перебил Иван Михайлович. — Не здесь. Потом.
Они вернулись в избу, и долго сидели молча. Каждый думал о своём, но мысли их сходились в одной точке: мир изменился. И уже никогда не будет прежним.
На следующий день Сосновка опустела наполовину.
Мужики, кто помоложе, собрали котомки, попрощались с бабами, перекрестились на церковь и потянулись по пыльной дороге в уезд. Бабы выли, дети плакали, старики хмуро смотрели вслед. Урядник, довольный исполнением долга, укатил обратно, забрав с собой список призывников.
Агафья провожала двоюродного брата, с которым выросла. Степан, парень двадцати двух лет, работящий и незлобивый, обнял сестру на прощание.
— Ты, Ганя, мать береги, — сказал он. — Я вернусь. Обязательно вернусь.
— Вернись, Стёпа, — прошептала она. — Мы ждать будем.
Она смотрела вслед уходящим, и слёзы текли по её щекам. Рядом оказался Алексей. Он пришёл на околицу вместе с отцом — посмотреть, что происходит.
— Не плачьте, — сказал он неловко. — Вернётся ваш брат. Война недолгая, говорят.
— Кто говорит? — горько усмехнулась Агафья. — Те, кто сам не идёт? Вы вот остаётесь, а он идёт. Почему так?
Алексей не нашёлся, что ответить.
— Не слушай его, Ганя, — раздался голос Ивана Михайловича. — Он сдуру ляпнул. Война всегда долгая. И всегда страшная. Ты лучше домой иди, матери помоги. Ей сейчас тяжело.
Агафья кивнула, вытерла слёзы и пошла.
Алексей смотрел ей вслед и чувствовал себя последним дураком.
— Ты не виноват, — сказал Иван Михайлович. — Ты просто не знаешь, как с ними говорить. Это приходит с годами.
— А вы знаете? — спросил Алексей.
— Я? — усмехнулся Иван Михайлович. — Я с их матерью разговаривать учился. Она у меня первая учительница по этой части.
— Агафья… она вам кто?
— Никто. Дочь соседки. Просто хорошая девушка. Но ты, если что, имей в виду: она не для тебя. Она здесь выросла, здесь и останется. А ты… ты уедешь рано или поздно.
— Откуда вы знаете? — вырвалось у Алексея.
— Знаю, — коротко ответил Иван Михайлович. — Пойдём домой.
Они пошли по пыльной улице, и каждый думал о своём. Алексей думал о ней. Иван Михайлович думал о том, что война — это только начало. Дальше будет хуже.
Он не ошибался.
Август принёс первые вести с фронта.
Газеты, которые изредка доходили до Сосновки, пестрели заголовками: «Наши войска героически сражаются», «Враг несёт огромные потери», «Скоро победа». Но между строк читалось другое: отступление, окружения, тысячи пленных. Мужики, верящие газетам, качали головами и говорили: «Ничего, переможем». Старообрядцы, привыкшие не верить никому, молчали и копили припасы.
Иван Михайлович читал газеты внимательно, между строк, и с каждым днём мрачнел всё больше.
— Плохо дело, — сказал он однажды Алексею. — Очень плохо. Армия не готова, снарядов нет, командование бездарное. Мы проигрываем эту войну.
— Откуда вы знаете? — спросил Алексей. — Вы же здесь, в тайге.
— Я газеты читаю, — ответил Иван Михайлович. — И между строк вижу то, что не пишут. А ты, если хочешь знать правду, почитай вот это.
Он протянул Алексею тонкую брошюру, переплетённую в холст.
— Что это?
— Записки одного офицера. С фронта. Мне передали. Почитай, потом поговорим.
Алексей читал всю ночь. Записки были страшные. Грязь, кровь, бессмысленные смерти, бездарные генералы, солдаты, которых гонят в бой без артиллерийской подготовки, без патронов, без надежды. И над всем этим — равнодушие тыла, где продолжали пить чай и обсуждать придворные сплетни.
Утром он вышел к отцу с красными глазами.
— Это правда? — спросил он.
— Правда, — ответил Иван Михайлович. — И хуже. Гораздо хуже. Эта война убьёт Россию. Не немцы — мы сами.
Алексей молчал, переваривая услышанное.
— Что же делать? — спросил он.
— Ждать, — ответил Иван Михайлович. — И готовиться. К тому, что будет после. А после будет… революция. Я в этом уверен.
— Революция? — переспросил Алексей. — Сейчас, во время войны?
— Именно сейчас. Когда народ устанет, когда армия развалится, когда начнётся голод. Тогда и грянет. И это будет страшнее войны.
Они сидели на крыльце, смотрели на синие горы и думали о будущем, которое приближалось неумолимо, как поезд, несущийся под откос.
Агафья приходила теперь реже.
Мать её, Марфа, вдова, потерявшая мужа ещё в русско-японскую, слегла от горя после ухода Степана. Лежала на печи, смотрела в потолок и не говорила ни слова. Агафья управлялась с хозяйством одна: корова, куры, огород — всё на её плечах.
Алексей, узнав об этом от Ивана Михайловича, решил помочь. Пришёл к их избе с топором, нарубил дров, наносил воды, починил покосившийся забор. Агафья смотрела на него с удивлением, но не прогоняла.
— Зачем вы это делаете? — спросила она однажды.
— Затем, что вам трудно, — ответил Алексей. — А я могу помочь. Что здесь такого?
— У нас не принято, чтобы чужие мужики помогали, — сказала она. — Люди скажут.
— А вам не всё равно, что люди скажут? — усмехнулся Алексей.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Нет, — сказала она. — Не всё равно. Я здесь живу. Мне с ними жить.
— А если я не чужой? — вдруг спросил Алексей.
Агафья покраснела, отвернулась.
— Не говорите так, — тихо сказала она. — Вы городской, учёный. Вам здесь не место.
— А если я хочу, чтобы было место?
Она не ответила, ушла в избу, прикрыв за собой дверь.
Алексей постоял, посмотрел на занавешенное окно и пошёл прочь.
Вернувшись домой, он застал отца за странным занятием: Иван Михайлович перебирал старые бумаги, какие-то письма, документы, и часть из них бросал в печку.
— Что вы делаете? — спросил Алексей.
— Чищу архив, — ответил Иван Михайлович. — Времена наступают такие, что лишние бумаги могут стоить жизни. Я своё отсидел, ты не должен.
— Думаете, обыски будут?
— Обязательно. Война войной, а за нами, политическими, следить не перестанут. Наоборот, теперь любое неосторожное слово — и в острог. Надо быть готовым.
Алексей помогал ему жечь письма. Сгорали годы, сгорали имена, сгорала прежняя жизнь. В пепле оставалось только то, что нельзя было уничтожить: память и надежда.
В сентябре в Сосновку пришла первая похоронка.
Убили Степана, двоюродного брата Агафьи. Где-то под Львовом, в каком-то лесу, в какой-то бессмысленной атаке. Бумага казённая, сухая: «Па смерть храбрых». Агафья, получив её от старосты, долго стояла, не понимая, что это значит. А потом упала на землю и завыла.
Мать её, Марфа, поднялась с печи в первый раз за месяц. Подошла к дочери, обняла и замерла, глядя в одну точку пустыми глазами.
Алексей узнал об этом вечером. Прибежал к их избе, но не решился войти. Стоял под окнами, слушал, как воют две женщины, и чувствовал себя бессильным и ничтожным.
Вернувшись домой, он сказал отцу:
— Я должен что-то сделать. Помочь им.
— Чем ты поможешь? — спросил Иван Михайлович. — Словами? Деньгами? Работой? Ты можешь только быть рядом. Если пустят. А не пустят — не лезь.
— А если я люблю её? — вырвалось у Алексея.
Иван Михайлович долго смотрел на него. Потом усмехнулся:
— Любишь? И что ты будешь делать с этой любовью? Женишься? Останешься здесь? Будешь крестьянствовать? А она? Она пойдёт за тебя, городского, непонятного, чужого?
— Не знаю, — честно ответил Алексей.
— То-то и оно, — вздохнул Иван Михайлович. — Любовь, сынок, это не только бабочки в животе. Это ответственность. Ты готов за неё отвечать?
Алексей молчал.
— Вот и думай, — сказал Иван Михайлович. — А пока… пойди дров наруби. Им дрова нужны будут. И воду наноси. Это сейчас самое главное.
Алексей пошёл. Рубил дрова, носил воду, молчал. А в голове стучало одно: люблю.
Похороны Степана были на третьей день.
Хоронили по-старообрядчески — строго, без лишних слов, без попов (попов они не признавали). Сами отпевали, сами в гроб клали, сами закапывали. Степана, вернее, то, что от него осталось — пустой гроб, потому что тела не нашли. Просто землю с места гибели привезли, насыпали холмик, крест поставили.
Агафья стояла у могилы, бледная, с красными глазами, и не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота внутри.
Алексей стоял поодаль, вместе с отцом. Он смотрел на неё и думал о том, что никогда не видел такой красоты — страшной, трагической, настоящей.
После похорон, когда народ разошёлся, он подошёл к ней.
— Агафья, — сказал он. — Я… мне очень жаль. Я не знаю, чем помочь, но если нужно что-то — я рядом.
Она подняла на него глаза. В них была такая боль, что у него перехватило дыхание.
— Зачем вы здесь? — спросила она. — Зачем вы пришли? Вы чужой. Вам какое дело до нас?
— Я не чужой, — тихо сказал Алексей. — Я… я хочу быть рядом. С вами.
Она долго смотрела на него. Потом покачала головой.
— Уходите, Алексей. Не надо. У нас разная жизнь. У вас — одна, у меня — другая. Не мучайте ни себя, ни меня.
Она повернулась и пошла прочь. Алексей остался стоять у могилы, глядя ей вслед.
Домой он вернулся поздно. Иван Михайлович сидел на крыльце, курил трубку.
— Ну что? — спросил он.
— Ничего, — ответил Алексей. — Прогнала.
— А ты чего хотел? — усмехнулся Иван Михайлович. — Чтобы она сразу на шею бросилась? У неё горе, у неё мать больная, у неё жизнь тяжёлая. А тут ты со своей любовью. Ей сейчас не до любви.
— Что же делать?
— Ждать, — сказал Иван Михайлович. — Помогать, не навязываясь. Быть рядом, когда нужно, и уходить, когда просят. И молиться, если умеешь.
— Я не умею.
— Научишься. Здесь, на Алтае, многие учатся. Даже такие, как мы с тобой, безбожники.
Они сидели на крыльце, смотрели на звёзды и молчали. Каждый думал о своём, но оба знали: впереди трудные времена. И только любовь — если она настоящая — может помочь их пережить.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :