Первая неделя совместной жизни Ивана Михайловича и Алексея пролетела как один день.
Вернее, как один долгий, напряжённый разговор, который то затихал, то вспыхивал с новой силой, но никак не мог закончиться. Они говорили обо всём — о прошлом, о настоящем, о том, что будет. И каждое слово давалось с трудом, потому что за тридцать лет накопилось столько несказанного, что, казалось, и жизни не хватит всё выговорить.
Иван Михайлович рассказывал о своей молодости, о Петербурге, о кружках, о том, как его арестовали в первый раз, как сидел в тюрьме, как потом ссылка, побег, новая ссылка. Рассказывал скупо, без подробностей, но Алексей, сам прошедший через допросы и одиночку, понимал всё, что оставалось за словами.
— А мать? — спросил Алексей однажды вечером. — Расскажите о ней. Не так, как вы говорили в первый день. По-настоящему.
Иван Михайлович долго молчал, глядя на огонь в печке. Потом заговорил — глухо, с перерывами, словно вытаскивая из себя каждое слово клещами:
— Она была… светлая. Знаешь, есть такие люди — когда они входят в комнату, становится теплее. Лизонька была такой. Я встретил её на вечере у общих знакомых. Она смеялась, танцевала, а я стоял в углу и смотрел. И думал: таких не бывает. Это сон.
Он замолчал, затянулся трубкой.
— А потом она сама подошла ко мне. Спросила: «Что вы такой грустный?» И я пропал. Влюбился, как мальчишка. Мы встречались тайком — её родители были против. Я — студент, революционер, без роду, без племени. А она — дворянка, дочь тайного советника.
— И что случилось? — тихо спросил Алексей.
— То и случилось, — усмехнулся Иван Михайлович. — Родители узнали. Запретили ей даже думать обо мне. Посадили под замок. А меня… меня тогда как раз арестовали. Когда вышел — её уже выдали замуж. За Строганова, за твоего… за того, кого ты считал отцом.
— Он и был мне отцом, — сказал Алексей. — По документам. По жизни. Он меня растил, учил, любил. Я только перед его смертью узнал, что он не родной.
Иван Михайлович кивнул.
— Я рад, что у тебя был хороший отец, — сказал он. — А я… я всё думал о ней. Писал письма — она не отвечала. Посылал весточки с оказией — возвращались. А потом узнал, что она умерла. И всё.
— И вы не пытались найти меня?
— Пытался, — глухо ответил Иван Михайлович. — Но ты был Строганов, дворянин, а я — ссыльный, бывший каторжник. Куда мне было до тебя? Я думал, у тебя своя жизнь, счастливая. И не имел права врываться.
Алексей смотрел на него, и в глазах его стояли слёзы.
— Значит, вы меня любили, — сказал он. — Все эти годы.
— Все эти годы, — эхом отозвался Иван Михайлович.
Они долго сидели молча. А за окнами шумел алтайский лес, дышал весной, обещал долгую, тёплую ночь.
На следующее утро Алексей проснулся рано.
В избе пахло хлебом и травами — Иван Михайлович уже возился у печки, ставил самовар. Взглянув на сына, он коротко кивнул:
— Садись завтракать. Сегодня в тайгу пойдём.
— Зачем? — удивился Алексей.
— Кедровый лапник надо нарубить. Для бани. Местные говорят, без кедрового веника баня — не баня. А у меня без веников своих заросло всё.
Алексей усмехнулся — впервые за эти дни. Эта бытовая, мирная забота показалась ему такой странной после всех их разговоров о тюрьмах, революциях и погибшей любви.
— Хорошо, — сказал он. — Пойдём.
В тайгу они ушли после завтрака. Лес встретил их прохладой, пахло прелой листвой, кедровой смолой и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в настоящей, дремучей тайге. Алексей, выросший в городе, смотрел по сторонам с изумлением.
— Здесь заблудиться можно, — сказал он.
— Можно, — согласился Иван Михайлович. — Я в первый год каждую неделю блуждал. Местные уже смеялись: «Ты, Иван Михалыч, не революционер, а леший». А потом привык. Теперь каждый сучок знаю.
Они шли по едва заметной тропинке, и Алексей ловил себя на мысли, что впервые за долгое время ему спокойно. Рядом с этим человеком, которого он так долго искал, в этой глуши, где не слышно городского шума, он чувствовал себя… дома.
— Иван Михайлович, — сказал он. — А вы не жалеете? Что жизнь так сложилась?
— Жалею? — переспросил тот. — Иногда жалею. Что Лизу не уберёг, что тебя не нашёл раньше. А остальное… остальное — судьба. Кто ж её переспорит?
— А если бы можно было всё вернуть? Вы бы что изменили?
Иван Михайлович остановился, посмотрел на сына.
— Я бы тогда, в Петербурге, не пошёл на ту сходку, — сказал он. — Не дал бы себя арестовать. Увёз бы Лизу, куда глаза глядят. В Сибирь, на Алтай, хоть к чёрту на рога. Лишь бы вместе.
— Но тогда бы меня не было, — тихо сказал Алексей.
Иван Михайлович улыбнулся.
— А ты всё равно был бы. Потому что такие, как ты, рождаются не от обстоятельств, а от любви. Я верю в это.
Они пошли дальше, и этот короткий разговор остался с ними обоими навсегда.
К вечеру они вернулись с огромной охапкой кедровых веток.
В избе их ждал сюрприз. На крыльце сидела девушка — молодая, лет восемнадцати, в длинной юбке и простой кофте, с русой косой, перекинутой через плечо. Увидев мужчин, она встала и поклонилась низко, по-старообрядчески.
— Здравствуйте, Иван Михалыч, — сказала она. — Матушка послала творогу свежего. Говорит, вы любите.
— Спасибо, Агафья, — ответил Иван Михайлович. — Кланяйся матери. Заходи в избу, чай пить будем.
Девушка замялась, покосилась на Алексея.
— Неловко как-то… Чужой человек.
— Какой же чужой? — усмехнулся Иван Михайлович. — Это сын мой, Алексей. Приехал ко мне погостить. Так что проходи, не стесняйся.
Агафья вспыхнула, но в избу вошла. Села на лавку у двери, сложила руки на коленях, глаз не поднимала. Алексей, глядя на неё, вдруг почувствовал, что эта деревенская девушка, такая застенчивая и строгая, чем-то его задела.
— Вы местная? — спросил он, чтобы что-то спросить.
— Местная, — тихо ответила Агафья. — Из Сосновки мы. Тут и живём.
— А как же вы с отцом познакомились? — не унимался Алексей.
— Да он сам к нам приходил, — Агафья подняла глаза, взглянула на Ивана Михайловича с благодарностью. — У нас корова заболела, лечить надо было. А он помог. Потом ещё заходил, книжки читал, рассказывал про город. Матушка сначала боялась — чужой, ссыльный. А потом привыкла. Хороший он человек.
Иван Михайлович, возившийся с самоваром, усмехнулся в усы.
— Хвалят меня, слышишь, Алексей? А ты говорил — бунтарь, предатель. Вон, люди доброе слово скажут.
— Я не говорил «предатель», — возразил Алексей.
— Говорил, — махнул рукой Иван Михайлович. — Глазами говорил. Я такие взгляды за версту вижу.
Они пили чай, ели творог со сметаной, разговаривали о пустяках. Агафья постепенно освоилась, даже улыбаться начала, а на Алексея поглядывала украдкой, но с интересом.
Вечером, уходя, она сказала:
— Вы заходите, Иван Михалыч. И вы, Алексей… если скучно будет.
И убежала, не дожидаясь ответа.
Алексей смотрел ей вслед и думал о том, что здесь, в этой глуши, есть своя красота. Не та, к которой он привык в столицах, — другая, тихая, настоящая.
— Хорошая девушка, — сказал Иван Михайлович, словно прочитав его мысли. — И мать у неё хорошая, старообрядка, но не фанатичка. Я у них часто бываю. Спасаюсь от одиночества.
Алексей ничего не ответил, но запомнил.
Через несколько дней в Сосновку пришла весть, от которой всё переменилось.
Прискакал верховой из уездного города, привёз газеты. В них было написано: в Сараево убит австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд. Австрия предъявила ультиматум Сербии. Россия обещала защитить Сербию. Пахло большой войной.
Мужики собрались у старосты, читали газеты вслух, качали головами. Старообрядцы, жившие своей обособленной жизнью, плохо понимали, что происходит там, в Европе, но чуяли: быть беде.
Иван Михайлович, прочитав новости, помрачнел. Алексей смотрел на него вопросительно.
— Это надолго, — сказал Иван Михайлович. — И это не просто война. Это конец старого мира. Я чувствую.
— Вы думаете, Россию втянут?
— Уже втянули. Царь наш, Николай Александрович, слаб. Он не сможет удержаться. А если начнётся война — тогда всё. Конец империи.
Алексей смотрел на отца и поражался: как этот человек, столько лет проведший в ссылке, вдали от столиц, так точно чувствует пульс времени?
— И что нам делать? — спросил он.
— Жить, — ответил Иван Михайлович. — Работать. Любить. Война войной, а жизнь продолжается. Тем более здесь, на Алтае, до нас эта война ещё не скоро дойдёт.
Он ошибался. До Алтая война дошла быстрее, чем они думали. Но пока они этого не знали.
А пока в Сосновке зрела пшеница, цвели травы, пахло мёдом и кедровой смолой. И двое мужчин, отец и сын, сидели на крыльце, курили трубки и смотрели на закат.
— Знаешь, — сказал Алексей. — Я ведь тебя ненавидел все эти годы. Представлял, как встречу, как в лицо плюну, как убью. А теперь…
— А теперь? — спросил Иван Михайлович.
— А теперь я рад, что ты есть.
Они помолчали. Потом Иван Михайлович сказал тихо:
— И я рад, сынок.
В середине июня в Сосновку приехал урядник.
Мужик грузный, красномордый, с нашивками на мундире, он прошёлся по деревне, заглянул в каждую избу, оглядел всех подозрительным взглядом. У Ивана Михайловича задержался дольше всех.
— Слышь, ссыльный, — сказал он, пыхтя трубкой. — Сын у тебя объявился, говорят. Откуда?
— Из Петербурга, — спокойно ответил Иван Михайлович. — Студент. В гости приехал.
— Студент, — хмыкнул урядник. — А документы есть?
— Есть, — Алексей вышел вперёд, протянул паспорт. — Извольте.
Урядник долго вертел документ в руках, вглядывался в фотографию, в печати. Потом вернул.
— Ладно. Живите пока. Но имей в виду, ссыльный: если что замутишь — сразу в острог. И сына твоего туда же. Война на носу, а вы тут, революционеры проклятые…
Он ушёл, громыхая сапогами.
— Вот и началось, — сказал Иван Михайлович. — Теперь они за каждым будут следить. Подозрительные, неблагонадёжные, бывшие…
— А что мы сделаем? — спросил Алексей.
— Ничего. Будем жить тихо. Работать. В тайгу уходить подальше. И ждать.
— Чего ждать?
— Не знаю, — честно ответил Иван Михайлович. — Но что-то будет. Обязательно будет.
Они долго сидели в тот вечер молча, прислушиваясь к ночным звукам. Лес шумел, где-то кричала ночная птица, и оба думали об одном: мир катится в пропасть, а они здесь, в этой глуши, могут только наблюдать.
Или не только?
Агафья приходила теперь часто.
То творогу принесёт, то молока, то просто так посидеть, послушать разговоры. Алексей с ней почти не разговаривал — стеснялся, но поглядывал часто. Иван Михайлович, видя это, только усмехался в усы.
— Ты на неё не так смотри, — сказал он однажды. — Она девушка строгая, старообрядческая. Если что не так подумает — обидится.
— А я ничего и не думаю, — смутился Алексей.
— То-то что думаешь, — поддел его Иван Михайлович. — Я такие взгляды знаю. Сам молодым был.
Алексей промолчал, но покраснел.
Однажды вечером, когда Агафья задержалась у них до темноты, а идти одной было боязно, Алексей вызвался проводить её.
— Тут недалеко, — сказала она. — Чего провожать?
— Лес, — коротко ответил Алексей. — Темно. Всякое бывает.
Они пошли по тропинке, освещённой молодой луной. Агафья шла быстро, почти бежала, Алексей едва поспевал за ней, проклиная свою городскую непривычку к ходьбе.
— Вы чего так быстро? — спросил он.
— Так положено, — ответила она, не оборачиваясь. — Девушке с чужим мужчиной ночью ходить нельзя. А если идти — то быстро, чтобы люди не подумали лишнего.
— А что люди подумают? — усмехнулся Алексей.
— Всякое, — ответила Агафья. — У нас строго. Засмеют потом, замуж не возьмут.
— А вы замуж хотите?
Она остановилась, обернулась. В лунном свете лицо её казалось бледным и прекрасным, как у древней иконы.
— Хочу, — сказала она. — Как все девушки. Чтобы муж, дом, дети. Только у нас женихов мало. Мужики на войну уходят, а кто остался — те либо старые, либо пьющие.
— А я? — вдруг спросил Алексей. — Я бы подошёл?
Агафья долго смотрела на него. Потом покачала головой.
— Вы не наш, Алексей. Вы городской, образованный, из другой жизни. Вам здесь делать нечего. А я… я здесь останусь. Это мой дом.
Она пошла дальше, и Алексей молча следовал за ней.
У калитки она остановилась.
— Спасибо, что проводили, — сказала она. — Дальше я сама.
— Агафья, — окликнул он. — А если я не уеду? Если останусь здесь?
Она улыбнулась — грустно, почти по-взрослому.
— Тогда посмотрим, — сказала она и скрылась за калиткой.
Алексей стоял и смотрел на тёмный дом, на занавешенное окно, на луну, отражающуюся в лужах.
Что-то с ним происходило. Что-то новое, незнакомое, пугающее и манящее одновременно.
Он не знал тогда, что это только начало долгой, трудной и прекрасной истории.
Истории, которой суждено было развернуться на фоне великой войны, великой смуты и великой любви.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :