Небо над нами, словно выцветший свиток, испещренное размытыми пятнами облаков, казалось, давило своей серостью. Усиливался испарением влаги, что висела в воздухе с утра, этот едкий, металлический запах, знакомый каждому, кто хоть раз заглядывал за Периметр. Мы устроились у костра, потрескивающего жизнерадостнее, чем сама Зона могла бы позволить. Он отбрасывал дрожащие блики на наши лица, на потертые наши броники, на наши извечные спутники – верные автоматы.
«А помните, братцы, случай у Картофельных полей?» – затянул свой рассказ, сплетая слова, словно ветки старого сапога, «Ветер». Его голос, закаленный десятками переходов, казалось, носил в себе отзвуки всех ветров, что гуляли в этой проклятой земле. «Когда нас, значит, стая псевдособак чуть не прищучила?»
«А, это где вы, значит, поперлись за «Пылающим сердцем», которое, как оказалось, было просто грелкой?» – встрял «Ржавый», чья борода, казалось, давно срослась с пылью и грязью этой территории. Его глаза, цвета мутной воды, внимательно следили за игрой пламени.
«Именно!» – кивнул Ветер, но в его глазах мелькнула искорка, не имеющая ничего общего с весельем. «Приперлись мы, голодные, замерзшие. А они, псины эти, на нас. Мы, значит, отстреливаемся, но их все больше, больше… А тут, как назло, и аномалии разошлись, словно проснувшийся зверь. Серега наш, он тогда под «электру» угодил. Кричал, как резаный, а потом… тишина».
«Серега…» – протянул «Сумрак», самый молодой в нашей четверке, чье лицо, как и положено новобранцу, храбростью не отличалось, зато поражало абсолютным вниманием. Он, кажется, впитывал каждое слово, каждую интонацию. «Что с ним?»
«А вот тут, брат, все и началось», – продолжил Ветер, наклоняясь вперед, словно изливая секрет. «Когда Серега упал, мы думали, нам тоже конец. А тут «Часовой»… наш Часовой. Он тогда, значит, когда все попрятались, достал из схрона… не помню, как называется, такая штука… артефакт странный…»
«Альбион»?» – предположил Ржавый, хрипло кашлянув.
«Точно, «Альбион»!» – воскликнул Ветер, хлопнув себя по колену. «И вот он, Часовой, вылез, как мокрый черт из болота. И пошел прямо на них! Кричит: «Уходите, сволочи, не дам вам тут хозяйничать!» А за ним, значит, эта… туманность… такая… плотная, серая, как испорченная тушь. За ним катится, словно на привязи. И собаки начали отступать, их пси-атака сразу прекратилась, хоть, она ж, братцы, как чума – по головам работает. А Часовой, он как будто сам себе приказ дал: «Стоять!» И прорвался через них, словно ледокол сквозь тонкий лед. Ушел в аномалию, а мы потом… ну, собрали, что осталось, и отступили. А Часовой… его, как и Серегу, больше не видели».
Ветер усилился, заставляя пламя костра метаться, словно обезумевший зверь. Сквозь свист ветра, казалось, пробивалось еле слышное, тонкое гудение, такое, от которого волосы на затылке встают дыбом.
«Жуть какая», – прошептал Сумрак, прижимаясь ближе к костру. «В тумане…»
«Не просто туман, парень», – ответил Ржавый, внимательно глядя на темное пятно аномалии, видневшееся вдалеке. «Это, почитай, «фантомный след». Остаток от чьей-то смерти, от сильного выброса. Иногда оно, значит, берет себе, что ему понравится. Вот и Серегу, видать, забрало, а Часовой. Он же, знаешь, как тот старый сторожевой пес, что последним уходит».
«Да, Часовой…» – протянул Ветер, задумчиво глядя на огонь. «Он всегда был такой. Не суетливый, но когда надо – держал оборону, как крепость. Вот вроде бы обычный человек, а Зона его… не сломала. Может, потому и…»
«А может, наоборот, сломала, но только по-своему», – перебил его Ржавый. «Сделала его частью себя. Не все, что Зона делает, – плохо. Иногда она показывает, на что человек способен, когда ему нечего терять. Вот и Часовой… Он не был самым сильным, не был самым умным. Но в тот момент он был самым нужным. И самое главное – он это знал».
Ночь продолжала своё царствование. Небо, медленно светлея на востоке, обещало новый, такой же промозглый рассвет. Где-то вдалеке, в чёрной тишине, послышался знакомый, тревожный свист, словно отголосок той самой туманности, что унесла Часового. И каждый из них, сидя у еле тлеющего костра, чувствовал, как внутри них пробуждается нечто древнее, что всегда тянет к сердцу Зоны, к её тайнам, к её смертельной, но манящей песне.