— Мама, ну пожалуйста, только не к бабушке на выходные! — дочка стояла посреди кухни с глазами, полными слёз. — Она нам вообще жить не даёт. Я у неё только стихи учу, а Лёшка эти свои «натюрморты» рисует. Он же во втором классе, мы это в школе ещё даже не проходили!
Сын, услышав своё имя, выглянул из‑за холодильника:
— И она мне вазу ставит на стул и говорит: «Рисуй, как в жизни». А я не умею, у меня всё криво получается. Она потом ругается, что я «талант растрачиваю».
Я смотрела на своих детей и понимала: пора что‑то с этим делать.
* * * * *
У нас с мужем двое детей: Ксюша, пятнадцать лет, и Лёша, одиннадцать. Я занимаюсь своим небольшим магазином одежды, много работаю, но при этом всегда считала, что у детей должно быть детство, а не бесконечные «надо» и «должен».
Моя свекровь, Валентина Петровна, думает иначе.
Она сорок с лишним лет отработала врачом в колонии для осуждённых. Там надо было быть жёсткой, проверять всех на «симулянта», быстро принимать решения. И этот стиль она притащила и домой.
Свекровь уверена: мягкость — это слабость. Ребёнка «баловать» нельзя, иначе вырастет «никчёмность».
Моего мужа Максима она растила по этому принципу: минимум игрушек, минимум «сюсюканий», никаких «лишних радостей».
Сорокапятилетний мужчина до сих пор советуется с мамой, когда собирается что‑то крупное купить или даже когда мы ссоримся.
Я выходила за него замуж, понимая, что у нас не только с мужем, но и со свекровью будет брак. Но до детей мне казалось, что мы как‑то уживёмся.
Валентина Петровна считала себя примером «правильной женщины».
— Женщина должна быть сильной и хозяйственной, — говорила она. — Мужчина — это хорошо, но на него полагаться нельзя.
При этом в нашей семье именно я была «сильной и хозяйственной»: арендовала место на рынке, потом открыла один магазин, второй, параллельно вела бухгалтерию и дом.
Максим работал в институте, занимался наукой, статьи, конференции… Зарплата у него была скромнее моей, но меня это не смущало.
Я любила своё дело и семью, деньги были просто средством.
Со свекровью мы различались в одном принципиальном месте: отношение к детям.
Я считала, что дети могут и должны радоваться: у них были нормальные игрушки, современная техника, одежда. Не золотые горы, но без вечного «денег нет, потерпи».
Валентина Петровна каждый раз, приходя к нам, при виде телефонов, ноутбуков и полок с конструктором, говорила одно и то же:
— Зачем им столько всего? Внуку восемь, у него уже телефон лучше, чем у меня! В восемнадцать что попросят — по машине каждому?
— Если смогу — куплю, — спокойно отвечала я. — Ради них и работаю.
— Тебе б лучше мужу ноутбук новый купить, — ворчала она. — Он мне жаловался, что старый еле дышит.
Максим тут же встревал:
— Мама, я не жаловался, я просто сказал, что он тормозит. Мне и так нормально. Главное — текст набрать да почту посмотреть.
Он, кстати, никогда не просил ничего для себя. Это Валентина Петровна постоянно пыталась «отвоевать» ему кусочек от нашего бюджета.
Строгость свекрови к внукам я ощутила очень рано.
Когда Ксюше было лет шесть, а Лёше — два, был один случай, после которого я поняла: руку она на моих детей еще как поднимет.
Мы сидели на кухне, я что‑то жарила, свекровь допрашивала меня про выручку в магазине и как я «держусь в этой торговой мясорубке».
Дети носились по квартире, как все нормальные дети.
В какой‑то момент Ксюша, убегая от брата, задела стол, и чашка с чаем опрокинулась на скатерть.
Я крикнула:
— Осторожно! Ничего страшного, сейчас вытрем.
А Валентина Петровна вскочила, схватила внучку за запястье и дёрнула к себе:
— Ты головой думаешь? Девочка должна двигаться спокойно, а не носиться, как угорелая!
Ксюша от неожиданности даже не заплакала, только глаза округлились.
— Ба, я не специально…
— Извинись немедленно и пообещай, что больше так не будешь! — продолжала свекровь.
— Отстань, пожалуйста, — вырвалось у дочки.
Я обернулась ровно в тот момент, когда Валентина Петровна уже подняла руку.
Я поймала её за локоть:
— Даже не думайте, — тихо, но очень жёстко сказала я. — Вот только попробуйте ударить мою дочь.
Свекровь застыла.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд.
Потом она медленно опустила руку и уселась на стул.
— Нынешние дети… — пробормотала она. — Совсем без уважения.
С тех пор она больше ни разу не пыталась стукнуть кого‑то из внуков.
Иногда мне казалось, что в тот момент я в её глазах чуть‑чуть поднялась: не каждый ей перечил.
Но свои порядки свекровь всё равно пыталась внедрять.
Особенно, когда мы впервые оставили у неё детей на выходные.
Ксюше тогда было десять, Лёше — шесть.
Мы с Максимом планировали съездить вдвоём на дачу друзей, отдохнуть, хоть пару дней побыть не только мамой с папой, но и мужем с женой.
Валентина Петровна сама предложила:
— Оставьте мне детей, чего вы их по этим дачам таскаете. Я с ними посижу.
После тех выходных дочка пришла домой с каменным лицом.
Лёша сразу побежал к своим машинкам, а Ксюша зашла на кухню и выдала ту самую фразу:
— Мама, давай больше никогда к бабушке на выходные не ездить. Пожалуйста.
Я налила ей чай:
— Рассказывай.
И она рассказала.
Что у бабушки «свободного времени» не бывает:
- утром — зарядка строго по телевизору;
- потом — «развитие»: Лёша обязан сидеть у мольберта и рисовать всё, что бабушка поставит на стул — вазу, яблоко, будильник;
- Ксюша — учить стихи и читать вслух с выражением;
- после обеда — «просмотр новостей» по телевизору, сидеть нужно тихо сорок минут;
- потом бабушка задаёт вопросы: «Что ты поняла? Какие выводы сделала?»;
- если дети не могут пересказать политическую ситуацию или не улавливают «правильную точку зрения», им говорят, что они «глупые» и «не стараются».
— Она Лёше сказала, что он ненормальный внук, — шмыгнула носом Ксюша. — Потому что он ничего не понимает.
Я тогда разозлилась так, как давно не злилась.
Вечером, когда Максим вернулся с дачи довольный и загорелый, я сразу перешла к делу:
— Нам нужно поговорить о твоей маме.
— Что опять? — он устало снял куртку. — Она же вроде нормально с детьми посидела. Кормила, поила…
— Она их не просто кормила и поила, — перебила я. — Она превращала выходные в образовательный концлагерь.
Я пересказала ему всё, что услышала от Ксюши. Про натюрморты, стихи и новости.
Максим нахмурился, но попытался сгладить:
— Ира, ну ты же знаешь, мама всегда была такая. Я в детстве тоже стихи учил и рисовал. Она думала, у меня художественный талант есть.
Он улыбнулся с какой‑то грустью:
— И по телевизору «Время» нас заставляла смотреть, да. Типа “надо знать, что в стране происходит”.
— Ты взрослый мужик был, — напомнила я. — А тут — десятилетний ребёнок и шестилетний мальчик. И она им говорит, что они ненормальные.
Я посмотрела ему прямо в глаза:
— Ещё раз. Ненормальные. Это нормально?
Максим замолчал.
Потом вздохнул:
— Ладно. Я с ней поговорю.
— Поговоришь мало. — Я поставила точки над i. — Больше никаких выходных у бабушки. Хочет видеть внуков — пусть приходит к нам. При детях никаких политических «лекций» и «ненормальных». Скажешь ей так. Или мне самой?
— Я скажу, — сдался он. — Ты… слишком грубо ей это скажешь.
Я только усмехнулась:
— А по‑другому она не понимает.
После этого Валентина Петровна обиделась.
В гости приходить не перестала, но лет пять ни разу не предлагала «забрать детей к себе».
Приходила, садилась на кухне, критиковала отсутствие идеально вымытых полок и гору немытой посуды.
Я давно выработала тактику: когда она начинала про бардак, я молча протягивала ей перчатки и губку:
— Вас раздражает, вот и помойте. Я после работы устала.
— Почему я должна мыть посуду в вашем доме? — возмущалась она.
— Потому что вас это нервирует, — спокойно отвечала я. — Меня — нет. Я через час сама разберусь.
Каждый раз этот диалог заканчивается одинаково: свекровь фыркала, отодвигала губку и продолжала говорить о «безалаберности современной молодёжи».
К детям она относилась ровно. Не лезла, но и не проявляла особой нежности.
Максиму как‑то сказала:
— Я навыков уже всех не помню. Ты у меня один был, да и то сорок лет назад. Сейчас эти дети все другие.
* * * * *
Ситуация резко изменилась, когда Ксюше исполнилось пятнадцать, а Лёше — одиннадцать.
Валентина Петровна начала сдавать.
То спина болит, то давление скачет, то окна помыть не может: «сил нет».
И, видимо, впервые за жизнь она задумалась: а кто о ней потом позаботится?
Сын с невесткой живут своей жизнью, у меня работа на износ, Максим — весь в своих статьях.
Оставались только внуки.
Сначала она попробовала зацепиться за меня.
Как‑то раз, когда я привезла ей продукты и помогла поменять постельное бельё, она тяжело вздохнула:
— Ира, ты даже не представляешь, как мне тяжело одной всё это делать. Вчера уборку затеяла, шесть часов провозилась. А ведь ещё шкафы, антресоли…
Я сочувственно кивнула.
— Может, тебе кого‑то нанять? — предложила. — Сейчас полно сервисов по уборке, придут девочки, за пару часов всё сделают.
Она округлила глаза:
— Ты что! Это же деньги.
Потом сделала жалобное лицо:
— Я вот хотела тебя попросить… Приезжай ко мне раза три‑четыре в неделю после работы, помогай. Мы с тобой в два счёта порядок наведём. Я тебе чай налью, пирожков напеку.
Я представила: я, которая приходит домой в девять вечера после смены в магазине, еду к ней мыть полы и выбивать ковры.
— Валентина Петровна, — мягко, но твёрдо сказала я. — Я физически не вытащу. У меня двое детей, дом, бизнес и муж, который, между прочим, тоже ест и носит одежду.
Она скривилась:
— Ну конечно, ты же бизнесвумен. Там все такие — только о себе думают.
Пауза.
— Тогда Ксюшу попроси. Пускай хотя бы она после школы ко мне заходит. Что ей, сложно? Я же с ней нянчилась, когда она маленькая была.
Я чуть не поперхнулась чаем.
Её «нянчилась» заключалось в том, что она один раз посидела пару часов, пока я бегала в аптеку и поликлинику.
— Я не буду за неё решать, — ответила я. — Она сама человек. Учится, к экзаменам готовится. Хочешь — позвони ей, спроси. Если она захочет — пожалуйста.
— Почему я ещё и упрашивать должна? — возмутилась свекровь. — Ты — мать, прикажи ей. Она должна слушаться. Её святая обязанность — помогать бабушке.
— Наши представления о «святых обязанностях» сильно отличаются, — спокойно сказала я. — Поэтому звоните ей сами.
Два дня она «собиралась с духом».
На третий позвонила.
Ксюша как раз делала английский, телефон лежал рядом, и имя «бабушка Валя» на экране её реально удивило.
Я слышала разговор не весь, только обрывки — дочь стояла в коридоре.
— Здравствуй, бабушка… Да, всё нормально… Учёба, экзамены на носу…
Пауза.
— Каждый день? — переспросила Ксюша. — После школы?
Она уже тогда посмотрела в мою сторону, и я увидела в её глазах и растерянность, и раздражение.
После разговора она вернулась в комнату и пересказала всё слово в слово.
Валентина Петровна говорила примерно то же, что и мне:
- «Я старая, мне тяжело»;
- «У меня ковры, бельё, пыль»;
- «Ты внучка, обязана помогать»;
- «Приезжай каждый день, хотя бы на пару часов, чай попьём, я тебе блинчиков напеку».
Ксюша выслушала, а потом, как она сама сказала, «включила маму».
Она ответила:
— Бабушка, но у меня учёба и подготовка к экзаменам, плюс кружки. Я не успею каждую неделю к репетиторам и к тебе на уборки бегать. Это просто физически невозможно.
— Ты обязана! — повысила голос свекровь. — Я тебя маленькую на руках носила!
И вот тут Ксюша, видимо, вспомнила все наши с ней разговоры про личные границы и права.
Она сказала:
— В законе нигде не написано, что я обязана бросить учёбу и ездить к тебе убираться. Да, я тебя люблю и уважаю, но моё основное дело сейчас — образование.
И добавила:
— Кстати, ты же сама всегда хотела, чтобы я «развивалась». Вот я и развиваюсь: репетиторы, олимпиады...
Потом совершенно по‑взрослому закончила разговор:
— Извини, бабушка. Если у меня будет свободный выходной, я приеду и помогу. Но каждый день ездить не буду. Мне пора, у меня занятие.
И повесила трубку.
Когда она пересказала мне этот разговор, внутри было двоякое чувство.
С одной стороны, я гордилась дочерью: она смогла спокойно, без истерики, отстоять себя перед взрослым, который привык только приказывать.
С другой — слышала мамин голос в голове: «Раньше мы о старших так не разговаривали…»
Свекровь после этого разговора не звонила две недели.
А потом позвонила — уже мне.
— Я в шоке от вашей Ксюши, — с порога начала она. — Она мне заявляет, что «не обязана». Это что за воспитание? Я для вас всю жизнь…
Я спокойно ответила:
— Валентина Петровна, Ксюша всё сказала правильно. Она не отказывалась вам помогать вообще. Она сказала, что не готова делать это каждый день и жертвовать учёбой.
— Она мне сказала, что в Конституции не написано! — возмущалась свекровь. — Ты слышишь? В Конституции! Откуда она вообще это слово знает?
— Из школы, — не удержалась я. — И от меня. Мы иногда разговариваем не только про сериалы.
Она фыркнула:
— Жизнь её научит. Вот состарится — тогда поймёт, как это тяжело одной.
Я помолчала, а потом спокойно произнесла:
— Знаете, Валентина Петровна, жизнь — она вообще всех учит. И детей, и родителей, и бабушек. Вы в молодости были жёсткой, требовательной, много от всех хотели. Сейчас вы пожинаете плоды: вам помогать никто не бросается: «бабушка, дай я всё уберу, только чем помочь».
На том конце повисла пауза.
— То есть ты считаешь, что я сама виновата? — тихо спросила она.
— Я считаю, что каждый сам отвечает за то, какие отношения он выстраивает, — ответила я. — К детям вы всегда были строги, к внукам — тоже. А теперь хотите от них той мягкости, которую сами не давали.
Я вздохнула:
— Мы помогаем вам, как можем: продукты покупаем, по врачам возим. Но из моей дочери бесплатную домработницу я делать не буду.
Разговор закончился ничем.
Свекровь обиделась, но уже без привычного грома и молний. По‑моему, ей было больше грустно, чем злостно.
Сейчас Ксюше семнадцать, она заканчивает одиннадцатый класс.
Готовится к экзаменам, мечтает поступить на филологию.
Иногда, по своему желанию, заезжает к бабушке на пару часов: помогает что‑то перенести, протирает пыль, пьёт с ней чай.
Каждый раз после таких визитов приходит домой и говорит:
— Мам, мне её жалко. Но я рада, что тогда не «согласилась на каждый день». А то сейчас точно ничему бы не училась.
Лёша вырос спокойным, чуть замкнутым мальчиком, но при этом у него хороший характер. Он долго держал на бабушку обиду за те слова про «ненормального», потом сам как‑то спросил:
— Мам, а бабушка мне тогда случайно сказала или правда так думала?
Я ответила честно:
— Она так выражала своё раздражение, а не правду. Ты нормальный. У бабушки просто другие представления о том, как дети «должны» себя вести.
Он кивнул, подумал и сказал:
— Тогда ладно. Но я всё равно к ней жить не поеду, когда она постареет. Я помогать буду, но жить — нет.
Что касается меня, я сейчас стараюсь держать баланс между "должна и могу".
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...