Когда она зашла в дом, увидела, что Виктор жарит картошку на плите. Салат приготовлен из свежей капусты, накрыт стол. Тоня молча посмотрела, нахмурившись, но в душе ей было приятно, заныло сладко.
— Мой руки, Тонь, обедать будем, – сказал Виктор и вытер руки о полотенце.
Тоня подумала, что это сон какой-то. Мечты из ее детских игр в «дочки-матери». Только тогда она позволяла себе мечтать, как приходит с работы, а муж любимый ужин приготовил.
— Сейчас, – пробурчала Тоня. – И поговорим заодно!
Она рассказала Виктору все, что сегодня произошло: о разговоре с теткой, о «мордоворотах» у калитки и закончила разговор фразой:
— Невеста твоя, Ангелина, приезжала, плакала.
Виктор удивленно приподнял бровь, но потом улыбнулся смущенно:
— Надо же… плакала.
— Так я вот что решила, Вить, – перебила его Антонина. – Вот тебе мой телефон, позвони ей и другу верному. Есть у тебя такие? А потом… потом вот… – Антонина достала откуда-то из-за пазухи смятые купюры. – Это тебе на дорогу, на такси. Договоришься, где можно пожить, и уезжай!
Виктор посмотрел то на деньги, то на телефон и на Тоню:
— То есть как это уезжай, Тонь? Ты же говорила…
Но Тоня его уже не слушала. Она встала из-за стола, где остывала картошка, к которой она даже не притронулась, взяла телогрейку и быстро вышла из дома. Виктор посидел, покрутил в руках телефон, потом вздохнул и выглянул в окно. Сидя на деревянной колоде, Антонина уверенными движениями снимала кору с лозы. Рядом в огромном котле, который стоял на костре, кипели другие прутья.
Пламя костра играло бликами на лице девушки. Волосы растрепаны, коса расплелась, а в глазах застыла такая печаль, что у Виктора кольнуло в сердце. И в это самое мгновение Виктор осознал, что не видел в своей жизни девушки красивее, чем Антонина.
Он смотрел на нее и не узнавал. Обычно он видел перед собой угловатую, сутулую фигуру в мешковатой одежде, но сейчас… Сейчас перед ним была настоящая русская красавица, какой-то дикой, первозданной, степной красотой. Огонь выхватывал из темноты сильные, ладные плечи, которые не портили ее, а делали статной, похожей на тех былинных женщин, что и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут. Лицо ее, обычно хмурое и настороженное, сейчас, освещенное пламенем, казалось высеченным из драгоценного камня – твердые, но удивительно правильные черты, высокие скулы, которые придавали ей какую-то царственность. Растрепанные волосы выбились из косы и падали на лицо тяжелыми русыми прядями, и в них, как звезды в ночном небе, отражались искры костра.
Она работала уверенно, быстро, с какой-то древней, передающейся из поколения в поколение сноровкой. Сильные пальцы ловко скользили по лозе, сдирая кору ровными полосами. В каждом ее движении чувствовалась сила, но не мужская, грубая, а женская – та, что позволяет одной поднимать детей, хозяйство, дом, не жаловаться и не гнуться под тяжестью жизни. Тоня была как эти ивы у реки – гибкая, но несгибаемая, склоняющаяся до земли, но не ломающаяся.
В ней не было той холеной, тепличной красоты, к которой привык Виктор, глядя на своих городских знакомых. Ее красота была суровой, как здешние края, как холодная весенняя вода, как запах прелой листвы и молодой травы. Это была красота земли, которая родит хлеб, красота женщины, которая может все: и коня напоить, и дом построить, и сердце свое подарить, не требуя ничего взамен.
И вдруг Виктор понял, что его городские подруги с их идеальным маникюром и тонкими талиями – просто бледные тени по сравнению с этой женщиной. Они умеют красиво подать себя, но за их красотой – пустота. А здесь… здесь сама жизнь, настоящая, без прикрас. И эта жизнь вдруг показалась ему такой притягательной, такой родной, что у него перехватило дыхание.
Он не заметил, как вышел из дома, как подошел к костру и остановился рядом. Тоня подняла голову, и в ее глазах, блестящих то ли от слез, то ли от огня, он увидел такую боль, что ему захотелось прижать ее к себе и никогда не отпускать.
— Тонь… — тихо сказал он.
— Чего тебе? – буркнула она, отворачиваясь. – Сказала же – уезжай. Не держу. Телефон вон возьми, деньги… Звони своей Ангелине, пусть встречает.
— Нет у меня никакой Ангелины, – вдруг сказал Виктор.
— Как это нет? – Тоня замерла. – Тетка сказала – приезжала, плакала…
— Была одна знакомая, – Виктор присел рядом на корточки, протянул руки к огню. – Дочка партнеров дедовских. Мы пару раз в ресторан ходили, она, наверное, уже и невеcтой себя вообразила. А я… я ей ничего не обещал, Тонь. Не любил я ее. И никого не любил. Не встречал еще ту… единственную.
Тоня молчала, только сильнее налегала на лозу. Нож соскальзывал, потому что руки дрожали.
— А сейчас… сейчас кажется, встретил, – тихо, почти шепотом, добавил Виктор.
Нож выпал из Тониных рук. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В глазах ее были недоверие, надежда и страх, что это снова насмешка, что сейчас он рассмеется и скажет что-то обидное.
— Ты чего это, Вить? – хрипло спросила она. – Насмехаешься? Думаешь, если я дура деревенская, так можно надо мной измываться?
— Глупая ты, Тоня, – покачал головой Виктор. – Самая красивая девушка, которую я в жизни видел, называет себя дурой.
Он протянул руку, коснулся ее щеки. Щека была мокрой от слез и горячей от костра.
— Не надо… не надо меня жалеть, – всхлипнула Тоня. – Уезжай ты, Вить. Я не для тебя. Я страшная, мужик в юбке… меня все «Бугаем» дразнят…
— А ты им всем назло будь красивой, – улыбнулся Виктор. – Для меня. Можно?
Он осторожно, боясь спугнуть, взял ее лицо в ладони. Кожа у нее была шершавая от ветра и работы, но такая живая, такая настоящая. Он смотрел в ее глаза, и ему казалось, что он падает в них, как в омут, и не хочет выныривать.
— Тоня, – сказал он серьезно. – Я никуда не уеду. Я останусь здесь, если ты позволишь. Не из страха перед братом. А потому что… потому что рядом с тобой я впервые в жизни почувствовал себя дома. Понимаешь? Я никому не был нужен по-настоящему, кроме деда. А ты… ты меня нашла. Вытащила из снега. Отмыла, выходила. Ты за меня бороться поехала к тетке, рисковала собой. Кто еще так делал для меня? Никто. Ты особенная, Тоня. Самая особенная на свете.
Тоня слушала, и слезы текли по ее щекам, но это были уже другие слезы. Она не верила до конца, не могла поверить, что эти слова – правда. Слишком много лет ей твердили обратное. Но голос Виктора звучал так искренне, так тепло, что сердце оттаивало, как снег под весенним солнцем.
— А как же… брат твой? Мачеха? – прошептала она.
— Придумаем что-нибудь. Вместе, – твердо сказал Виктор. – Ты же сильная. Ты меня спасла. А теперь я тебя спасу. От одиночества, от тоски. Позволишь?
Тоня смотрела на него и не узнавала свою жизнь. Еще утром она была одна, никому не нужная, страшная Тонька-Бугай. А сейчас… сейчас у ее костра сидит самый красивый парень на свете и говорит, что она особенная. Что она красивая. Что он никуда не уедет.
— Врешь ведь, – выдохнула она, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Хочешь, поклянусь? – улыбнулся Виктор. – Хочешь, прямо здесь, у костра, скажу тебе все, что думаю? Ты – как этот огонь, Тоня. Греешь, светишь, жизни без тебя нет. Не гони меня. Пожалуйста.
Он взял ее руку в свои. Рука была большая, мозолистая, рабочая, но такая теплая. Он поднес ее к губам и поцеловал.
У Тони перехватило дыхание. Никто и никогда не целовал ей руку. Никто не смотрел на нее такими глазами – восхищенными, нежными, чуть удивленными, будто он и сам не верит, что нашел такое сокровище.
— Вить… – только и смогла выдохнуть она.
— Тонь… – эхом отозвался он.
Костер тихо потрескивал, выбрасывая в темное небо снопы искр. Где-то вдали залаяла собака, и Тоня вздрогнула, очнувшись.
— Значит так, ты мне лапшу на уши не вешай. Наплел здесь про любовь… «греешь», «без тебя жизни нет». Знаю я зачем ты тут «песни поешь» — деваться тебе некуда. А коль так, то так и сказал бы! Не чудовище я, хоть и некрасивая. Человека на улицу не выгоню. Оставайся пока, но знай: дверь открыта и всегда уйти можешь. И еще, я кормить тебя «за здрасьте» не собираюсь. Работать будешь!
Тоня выпалила это на одном дыхании и, развернувшись, зашагала к дому. «Что я несу? Зачем так грубо? — пронеслось в голове. — Но ведь правда же! Не верю я этим сладким речам. Все мужики одинаковы: пока им что-то нужно — они и «греют», и «дышат», а как на ноги встанут — поминай как звали». Она остановилась на крыльце, перевела дух и, уже не оборачиваясь, крикнула в темноту: — Заходи давай, чего стоишь? Пол ночи на дворе!
Виктор стоял, опустив голову. Не поняла… Не поверила… Да и как тут поверить? Сердце ее в лоскуты разорвано от обид, от насмешек и оскорблений. «Не просто сердце ее израненное завоевать. Одними словами до нее не достучишься», — подумал Виктор и вздохнул.
Он медленно поднялся на крыльцо, зашел в сени. Тоня уже возилась у печки, накинув на плечи старенький пуховый платок.
— Ладно, Тонь, как скажешь. Спасибо, что разрешила остаться, — тихо сказал он, задержавшись на пороге комнаты, которую она ему указала. — Спокойной ночи.
— Спи уж, — буркнула она, не оборачиваясь, и только когда дверь за ним закрылась, позволила себе выдохнуть и прижаться горячим лбом к прохладной стен.
В эту ночь она не закрыла дверь в комнату, где спал Виктор, на ключ. Долго лежала, смотрела на потолок, на котором плясали тени деревьев и думала о жизни. «И зачем я только подобрала его? Будет тут ходить, перед глазами мелькать, сердце мое несчастное разрывать на части. Пусть бы лежал себе у дороги, может быть кто-нибудь другой бы подобрал». — Такие мысли крутились в голове Антонины, но тут же возникали другие мысли — прямо противоположные: «пусть мелькает, пусть поживет, пока дела свои не решит, в наследство не вступит. Хоть насмотрюсь на него, на всю жизнь насмотрюсь, а потом пусть идет в свою жизнь, женится на тонкой и белоснежной, детишек нарожают…» Тоня смахнула слезу и перевернулась на другой бок, поджав колени к груди, словно пытаясь защитить свое и без того израненное сердце.
А в комнате за стеной Виктор тоже не спал и тоже смотрел в потолок. От света луны в комнате было светло. Было даже видно, как кружатся пылинки в лунном свете. Он смотрел на них и представлял Антонину — ее волосы пшеничного цвета, улыбку с ямочками на щеках, звонкий смех и глаза… зеленые, практически изумрудные, которые притягивали его как гипноз, вот-вот бросишься с головой и утонешь в них. Виктор вытер лицо ладонью, словно смахивая наваждение:
— Ведьма, — прошептал он, улыбнулся и закрыл глаза.
Проснулся он оттого, что Антонина толкала его в плечо:
— Эй, квартирант, просыпаться пора, — прошептала она, как будто в комнате еще кто-нибудь был, кого она боялась разбудить.
— Куда? Зачем? — испугался спросонья Виктор, вскакивая на кровати и дико озираясь по сторонам. Сердце колотилось где-то в ушах.
— Воды нужно натаскать в дом, в баню. Ножи наточить, дрова… дрова рубить умеешь? — Тоня говорила деловито, но в уголках ее гул уже пряталась улыбка. Так забавно он выглядел сейчас — лохматый, испуганный, с отпечатком подушки на щеке.
— Не знаю, — честно ответил Виктор, потирая глаза.
— Не умеешь, так научу! Хватит бездельничать. Окреп уже, — надула губы Антонина.
Девушка стояла напротив окна в ночной рубахе и, подняв руки, заплетала косу. Солнце уже заглядывало в окно и в его свете, сквозь рубаху просвечивалась ее фигура с плавными изгибами. Виктор смутился и резко поднялся с кровати, сглотнув комок, подкатывающий к горлу:
— Дрова так дрова, — опустив глаза сказал он и начал натягивать штаны, путаясь в штанинах.
Тоня посмотрела на него и весело засмеялась. Смех ее разлетелся по комнате серебряными колокольчиками.
— Ох, Витька, смотри не перепутай, топор — это не вилка, им щи не хлебают! — крикнула она уже из кухни, где загремела заслонкой у печи.
****
День пролетел как один миг. Виктор к вечеру был как выжатый лимон, еле на ногах держался. Непривычные к такой работе руки гудели, ладони горели огнем. Тоня сначала посмеивалась над его неуклюжестью, но к обеду, видя, как он старается, как обливается потом, пытаясь расколоть пару чурбаков, в ней проснулась жалость. Она то и дело выбегала во двор с кружкой ледяного кваса или мокрым полотенцем вытереть пот со лба.
— Ирод ты, а не работник, — притворно ворчала она, подавая ему очередную кружку. — Силы в тебе, как в комаре, а туда же — «любовь, любовь». На хлеб такой любовью не заработаешь.
— Ничего, Тонь, научишь — мастером буду, — улыбался он устало, и от его улыбки у нее что-то ёкало внутри.
А после бани, где Антонина отхлестала его дубовым веником так, что тело стало малиновым и будто заново родилось, он и вовсе еле до дома дошел. Ноги стали ватными, а в теле разлилась приятная истома. Потом пили чай из самовара, играли в лото, разговаривали и смеялись по пустякам. На душе было так радостно, а почему… они и сами не знали почему. Виктор выиграл у Тони три раза подряд, и она, надув губ, обозвала его «прохиндеем», а потом они вместе искали на полке засахаренное варенье, и их руки случайно встретились в полумраке кладовки. Оба замерли на секунду и быстро отдернули руки, сделав вид, что ничего не случилось.
Ночью разразилась гроза.
Она началась внезапно, как это часто бывает весной. Сначала стало душно, ветер стих, и в природе повисла звенящая, тревожная тишина. А потом небо раскололось надвое. Ослепительная ветвистая молния прошила черное полотно ночи от горизонта до горизонта, и следом, почти без промедления, грянул такой гром, что задрожали стекла в старых деревянных рамах. Дождь хлынул стеной, забарабанил по крыше с неистовой силой, словно тысячи маленьких молоточков пытались пробить ее насквозь. Ветер завыл в трубе жалобно и страшно.
Тоня, которая с детства боялась грозы, забилась в угол на своей кровати, укрылась одеялом с головой и вздрагивала при каждом ударе грома, плакала. Ей казалось, что этот грохот сейчас раздавит ее, что молния непременно попадет в дом. Она зажмурилась и зажала уши руками, шепча сквозь слезы: «Господи, помилуй, Господи, помилуй…»
Вдруг вспыхнула молния так, что осветила всю комнату, и Тоня увидела Виктора, который стоял в двери своей комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Он был в одних спортивных штанах, взлохмаченный и встревоженный.
— Тонь, ты чего? — тихо спросил он, делая шаг в ее комнату.
— Боюсь, — ответила Тоня дрожащим голосом, увидев его, и снова заплакала, уже громче, по-детски шмыгая носом. Ей вдруг стало так стыдно за свой страх, но поделать с собой она ничего не могла.
— Хм, трусишка, — мягко сказал Виктор. Он подошел, осторожно сел рядом на край кровати и взял ее холодную, влажную от слез руку в свои теплые ладони.
— Не уходи, — еле слышно попросила она, вцепившись в его руку мертвой хваткой.
— Никуда не уйду, — пообещал он.
Тоня прижалась к нему всем телом, которое дрожало от страха, уткнулась носом в его плечо и начала всхлипывать. Он обнял ее, притянул к себе, укрывая от мира своим теплом. Пахло от него дождем, деревом и баней. При очередном ударе грома, самом сильном, от которого, казалось, дом подпрыгнул на месте, она вскрикнула, резко повернув голову к Виктору, и губы их случайно соприкоснулись.
Мир замер. Гром стих, дождь перестал барабанить по крыше, время остановилось. Был только этот поцелуй — робкий, нежный, соленый от ее слез. Виктор не отстранился, а только крепче прижал ее к себе. Тоня забыла, как дышать.
«Будь что будет, — подумала Тоня, когда Виктор обнимал ее, гладя по спине и шепча что-то ласковое, — может, и не придется в этой жизни больше… такого счастья не придется».
Уже не было ни страха, ни грозы. Только его руки, его губы и чувство, что она наконец-то дома. Она уснула у него на плече, слушая, как бьется его сердце — ровно и сильно, заглушая последние раскаты уходящей грозы.
Проснулась Тоня счастливой. Солнце заливало комнату, воробьи весело чирикали за окном, и пахло мокрой сиренью. Она улыбнулась, сладко потянулась и прислушалась. Из кухни доносился голос Виктора. Он говорил по ее телефону, который она оставляла теперь всегда на столе, и давал четкие, уверенные распоряжения.
— Значит так, Сергей Иванович, отчетность по фабрике пришлите мне на почту сегодня к вечеру. Да, я в курсе про поставщиков, пусть подождут, я сам позвоню, когда появлюсь в городе. Исполняющим оставляю вас. Все вопросы — ко мне в скайп. Нет, не раньше чем через месяц. Дела, — голос его был жестким, не терпящим возражений, совсем не таким, каким он вчера просил у нее варенье.
Она замерла в кровати, боясь ему помешать и даже дышать боялась. Таким деловым, сдержанным и одновременно напористым, она Виктора ни разу не видела. Это был не тот бездомный бедолага, которого она подобрала у дороги. Это был хозяин, руководитель, человек, привыкший управлять.
Виктор закончил разговор и через минуту появился в дверях спальни, сияющий, с двумя кружками дымящегося чая.
— Проснулась, моя красавица?
Тоня села на кровати, запахивая одеяло. Ей вдруг стало немного не по себе.
— Вить, а почему ты не разберешься со своими родственниками? В полицию, в конце концов, можно поехать, — спросила Тоня серьезно, глядя на него в упор. — Ты же не можешь так всю жизнь прятаться. У тебя вон, фабрика, дела…
Виктор поставил кружки на тумбочку, присел на кровать и легко, как само собой разумеющееся, наклонился и поцеловал Тоню в уголок губ.
— А зачем? Мне и здесь хорошо, — весело сказал он, заправляя выбившуюся прядь ее волос за ухо. — Просыпайся, соня. Я уже воды натаскал, стиральную машину поставил под навесом, как ты и говорила. Ты же стирать собиралась с утра!
Антонина смотрела на него и не верила своему счастью. В груди разлилось такое тепло, что, казалось, можно было согреть всю деревню. И вместе с теплом пришел страх — липкий, холодный страх потери.
«Господи, — подумала она, глядя, как Виктор выходит во двор, насвистывая какой-то мотив, — дай мне еще немного времени, не отнимай его у меня. Дай хоть немножечко побыть счастливой».
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.