Маркиз
Кота звали Маркиз. Не из-за породы: это был обычный рыжий беспородный мерзавец с обкусанным ухом и взглядом человека, которому все вокруг бесконечно что-то должны. Люда подобрала его одиннадцать лет назад в подъезде — тощего, орущего, явно чужого всему миру. Покормила один раз. Маркиз немедленно решил, что вопрос закрыт, и остался навсегда.
За одиннадцать лет он стал хозяином квартиры в самом буквальном смысле. Спал где хотел. Ел когда хотел. Свое неудовольствие выражал тем, что сбрасывал предметы с полок — методично, один за другим, глядя Люде прямо в глаза. Гостей оценивал с холодным презрением: одних допускал к себе на третий визит, других не допускал никогда — и сам принимал это решение, ни с кем не советуясь.
Люда давно не спорила. Маркиз был умнее большинства людей, которых она знала, и, что важнее, честнее. Если ему было плохо — он орал. Если хорошо — мурчал. Никакого притворства, никакой дипломатии. Люда ценила это в котах больше, чем в людях.
Мужчин в квартире не было давно. Бывший муж ушёл восемь лет назад — тихо, без скандалов, просто в один день собрал вещи и сказал, что устал. Люда не стала задерживать. Маркиз проводил его до двери с достоинством победителя, который даже не снизошёл до борьбы.
С тех пор они жили вдвоём. Хорошо жили. Привычно.
Виктор
Виктора Люда встретила на работе — точнее, около работы, в курилке у торгового центра, где она работала старшим администратором. Он приходил к арендаторам по каким-то делам, был большой, немногословный, с руками, которые явно умели делать что-то полезное. Неудобный такой мужик — из тех, кто не умеет казаться лучше, чем есть, и поэтому кажется лучше, чем большинство.
Они разговаривали три раза по десять минут в той курилке, и Люда поняла главное: он не дурак, не врёт и не пытается произвести впечатление. Для пятидесяти двух лет это был редкий набор.
Виктор позвонил сам через неделю. Спросил, не хочет ли она поужинать. Она сказала — хочет.
Ужины перешли в прогулки, прогулки — в долгие разговоры на скамейке у реки. К октябрю всё было понятно обоим, хотя вслух ещё не сказано. Люда уже знала, что он разведён, что сын в другом городе, что работает инженером-проектировщиком, что в молодости занимался боксом и до сих пор выглядит так, как будто не бросил.
В ноябре она пригласила его к себе — впервые.
— Только учти, — сказала она по телефону, — у меня кот. Очень своенравный.
— Я тоже своенравный, — ответил Виктор.
Люда усмехнулась и подумала: посмотрим.
Первая встреча
Виктор пришёл в пятницу вечером с вином и хорошим настроением. Позвонил в дверь. Люда открыла — и сразу увидела, что Маркиз уже занял позицию: сидел в центре прихожей, прямо, как монумент, и смотрел на гостя с выражением таможенника, которому принесли что-то подозрительное.
Виктор посмотрел на кота. Кот посмотрел на Виктора.
— Привет, — сказал Виктор коту.
Маркиз моргнул медленно — так, как моргают существа, которые не считают нужным торопиться с ответом. Потом встал, повернулся хвостом к гостю и ушёл на кухню.
— Первый контакт, — прокомментировала Люда. — Для него это почти тепло.
— Понятно, — сказал Виктор без обиды. — Проверяет.
За ужином Маркиз трижды прошёл мимо стола, каждый раз замедляясь ровно настолько, чтобы посмотреть на незнакомца. Не подошёл. Не попросил угощения. Просто изучал — с безопасного расстояния, с видом разведчика, который ещё не принял решения.
Виктор делал вид, что не замечает. Но Люда видела — замечает. Краем глаза посматривал. Один раз даже отломил кусочек сыра и очень непринуждённо положил на край стола.
Маркиз подождал ровно три минуты. Запрыгнул на стул, подошёл к сыру, понюхал, сел рядом и отвернулся.
Сыр его не интересовал. Важно было дать понять, что он заметил манипуляцию.
Виктор уехал в половине двенадцатого. В дверях Люда поймала его взгляд.
— Он тебя не принял, — сказала она.
— Пока не принял, — поправил Виктор.
Партизанская война
Виктор начал приходить раз в неделю, потом чаще. Маркиз методично разворачивал кампанию сопротивления.
Первый манёвр: вещи.
Виктор однажды забыл на кресле свой тёмно-синий джемпер. Утром Люда обнаружила Маркиза, спящего на нём с видом человека, который очень удобно устроился. Кот знал, что делает: шерсть рыжая, джемпер тёмно-синий. Эффект был максимальным.
— Слезь с джемпера, — сказала Люда.
Маркиз открыл один глаз, закрыл и продолжил спать.
Когда она позвонила Виктору на работу предупредить о забытой вещи, тот засмеялся:
— Пусть спит. Джемпер постираем.
Это был неправильный ответ с точки зрения Маркиза — он рассчитывал на другой эффект. Кот встал, потянулся, слез с кресла и ушёл на диван. Но через три дня демонстративно улёгся на оставленный Виктором шарф.
Второй манёвр: шипение.
Маркиз шипел на Виктора не всегда — это было бы слишком предсказуемо. Он выбирал моменты. Когда Виктор нагибался завязать ботинки — молчал. Когда шёл на кухню за водой — шипел коротко, предупредительно, из-за угла. Когда садился смотреть телевизор — запрыгивал на спинку дивана ровно за его головой и сидел там в тишине, так что Виктор периодически нервно оглядывался.
— Он меня нервирует специально, — сказал однажды Виктор.
— Ты удивишься, но да, — согласилась Люда. — Он умный.
— Мне казалось, у котов интеллект как у пылесоса.
Маркиз, сидевший в этот момент на холодильнике, повернул голову и посмотрел на Виктора долго и внимательно.
— На твоём месте, — тихо посоветовала Люда, — я бы взяла эти слова обратно.
Третий манёвр: территория.
Когда Виктор начал иногда оставаться на ночь, Маркиз сделал неожиданный ход: стал спать у него в ногах.
Не рядом. Именно в ногах. Причём так, чтобы пошевелиться было невозможно — иначе кот просыпался и издавал короткий недовольный звук. Виктор лежал как мумия и потом жаловался Люде, что у него затекли ноги.
— Это он так показывает, что ты на его месте, — объяснила Люда.
— На каком «его месте»? Я на кровати.
— Маркиз, — сказала Люда терпеливо, — спал здесь восемь лет. Для него это его место. Ты — временный объект, который надо терпеть.
Виктор помолчал.
— Это кот или свекровь?
Люда смеялась минуты три.
Дорогие сосиски
Виктор решил действовать через желудок. Это было разумно — в конце концов, именно так завоёвывается большинство живых существ. Он спросил у Люды, что Маркиз ест.
— Корм, — сказала она. — Но иногда курицу варёную. И очень любит сосиски, хотя я ему не даю — вредно.
— Сосиски — это важная информация, — сказал Виктор серьёзно.
На следующий день он принёс пакет из мясного магазина. Не обычные сосиски из супермаркета — а фермерские, из натурального мяса, без всякой химии. Люда посмотрела на ценник и присвистнула.
— Виктор, они стоят как полкило говядины.
— Я знаю, — сказал он. — Но мы же хотим произвести впечатление.
Он дал Маркизу сосиску в тот же вечер — присел на корточки, положил на пол, отступил на шаг.
Маркиз подошёл. Понюхал. Понюхал ещё раз — с видом сомелье, который оценивает незнакомое вино. Взял сосиску и ушёл с ней под стол есть в одиночестве.
Виктор вернулся на диван.
— Взял? — спросила Люда.
— Взял и ушёл. Даже не посмотрел на меня.
— Это прогресс, — сказала Люда. — Обычно он игнорирует вещи, которые ему не интересны. Если взял — значит, ты не совсем безнадёжен.
Виктор задумался.
— Значит, мне надо купить ещё сосисок.
— Виктор, ты его раскормишь.
— Ничего. В боксе как: главное — выиграть бой, а не отдельный раунд.
Разговор на кухне
Перелом наступил неожиданно и не там, где Виктор его планировал.
Был поздний вечер. Люда уснула рано — устала после тяжёлой смены. Виктору не спалось. Он тихо встал, пошёл на кухню, поставил чайник и сидел в полутьме, глядя в окно на ночной двор.
Минут через пять на кухню пришёл Маркиз.
Он появился в дверях, сел, посмотрел на Виктора. Виктор посмотрел на кота. Никто никуда не торопился.
— Ну привет, — сказал Виктор вполголоса, чтобы не разбудить Люду. — Тоже не спится?
Маркиз подошёл к столу. Сел рядом с ним — не на коленях, не у ног, а именно рядом, на стуле, как равный. Уставился в окно — туда же, куда смотрел Виктор.
— Я понимаю тебя, — сказал Виктор, — если честно. Вы тут жили вдвоём, всё по-своему, а тут явился я. Никто не спрашивал. Просто явился.
Маркиз повёл ухом.
— Я не собираюсь тебя выгонять. Ты тут хозяин, я понимаю. Мне бы только… — Виктор помолчал. — Мне бы только рядом с ней быть. Она хорошая. Ты же знаешь, что она хорошая.
Чайник тихо щёлкнул, закипев. Виктор встал, налил кипяток в кружку. Поставил кружку обратно.
Когда он сел, Маркиз смотрел на него. Потом — медленно, с достоинством, как делает что-то очень значимое — встал, перешёл на соседний стул и лёг на него, свернувшись клубком. Не ушёл. Остался.
Они сидели так минут двадцать. Виктор пил чай, кот дремал рядом. За окном фонарь светил на пустой двор.
Ничего особенного. Просто двое на кухне ночью.
Но что-то в тот вечер сдвинулось.
Капитуляция
Люда не сразу поняла, что произошло. Заметила постепенно.
Сначала — Маркиз перестал шипеть. Просто в один день взял и перестал. Когда Виктор заходил, кот смотрел на него без злобы — оценивающе, как всегда, но уже без той холодной враждебности.
Потом — стал приходить, когда Виктор сидел на диване. Не сразу прыгал на колени, это было бы слишком быстро и неприлично для кота с такой репутацией. Просто садился рядом. На расстоянии примерно одного кирпича.
Потом кирпич стал меньше.
В один из декабрьских вечеров Люда вышла из ванной и увидела: Виктор сидит на диване и смотрит новости. Маркиз лежит у него на коленях. Оба смотрят в телевизор с одинаково невозмутимым видом.
Люда остановилась в дверях.
— Как это произошло?
Виктор пожал плечами — аккуратно, чтобы не потревожить кота.
— Он сам пришёл и лёг. Я не двигался минут пятнадцать.
— Ты не двигался пятнадцать минут?
— Ну, я же говорил, что в молодости боксировал. Выдержка — это важно.
Маркиз приоткрыл один глаз, посмотрел на Люду и закрыл снова. С видом кота, который принял взвешенное решение и не намерен его обсуждать.
— Вы помирились, — сказала Люда.
— Мы договорились, — поправил Виктор. — Это разные вещи.
Позже, уже ночью, когда Маркиз ушёл спать на своё законное место в кресло у окна, Люда спросила:
— Как тебе удалось? Серьёзно. Он к людям по году привыкает.
Виктор помолчал.
— Я просто не лез. Ждал, когда сам придёт. Ну и сосиски помогли.
— Только сосиски?
— Ещё ночной разговор на кухне. — Он улыбнулся. — Он оказался хорошим собеседником. Молчит, но слушает.
Люда смотрела на него.
— Виктор, ты разговаривал с котом?
— Ему было важно понять, зачем я здесь. — Он снова пожал плечами. — Ну и мне заодно.
К весне
К марту Маркиз окончательно пересмотрел своё отношение к происходящему.
Нет, он не стал другим котом. Он по-прежнему сбрасывал вещи с полок, когда был не в духе. Всё так же смотрел на гостей с холодным превосходством. Всё так же считал диван своей территорией и уступал только тогда, когда сам этого хотел.
Но когда Виктор приходил вечером, кот встречал его у двери. Не с распростёртыми лапами — просто сидел у порога и смотрел. Потом уходил. Но встречал.
Виктор всегда приносил сосиски. Они оба делали вид, что это просто так.
В апреле Виктор сказал Люде, что хотел бы переехать. Не навсегда — пока попробовать.
Люда посмотрела на Маркиза. Маркиз сидел на подоконнике и смотрел во двор — с видом кота, которого чужие разговоры не касаются. Но ухо чуть повернул в их сторону.
— Маркиз, — спросила Люда, — ты как?
Кот не обернулся. Но хвост качнулся один раз — медленно, почти незаметно.
Люда перевела взгляд на Виктора.
— Он говорит, что подумает.
— Это лучше, чем «нет», — сказал Виктор.
— Намного, — согласилась Люда. — У него «нет» выглядит иначе. С шипением.
Виктор улыбнулся и пошёл на кухню ставить чайник. Маркиз слез с подоконника и — с достоинством, никуда не торопясь — пошёл следом.
Люда стояла в комнате и слышала с кухни: тихое бульканье чайника, шорох кошачьих лап по полу, потом — голос Виктора, негромко, как всегда:
— Ну что, рыжий. Сосиску?
И короткое, довольное мурчание в ответ.
Мирный договор был подписан.
Говорят, что кошки чувствуют людей лучше, чем люди — друг друга. Может, это правда. Маркиз не поверил Виктору на слово, не поддался на дорогие сосиски в первый же вечер. Он ждал. Наблюдал. Проверял.
И в итоге решил: этот — можно.
Бывшего мужа, кстати, Маркиз тоже не принял. С самого начала. Люда тогда не прислушалась к коту. И, как выяснилось, зря.