Я стояла на пороге своей же квартиры с пакетами продуктов и смотрела на гору чемоданов в прихожей. Восемь штук. Я пересчитала дважды.
— Надюш, ты не представляешь, как мы рады! — сестра Олега выскочила из комнаты в моём халате. В моём новом махровом халате, который я купила неделю назад и даже не успела толком поносить. — Мы же на два дня всего, максимум три. Пока квартиру свою сдаём — ремонт у новых жильцов.
Два дня превратились в четыре. Потом в неделю. Ирина с мужем и двумя детьми заняли гостиную, свекровь — кабинет Олега. Мой кабинет технически, но Олег там работал, а теперь работал на кухне, потому что его мать не могла заснуть, если кто-то шумит в соседней комнате.
— Надь, ты не могла бы потише? — шептала она каждый вечер, высовываясь из двери. — Мне в десять уже нужно спать, врач сказал.
Было половина девятого. Я мыла посуду после ужина на шестерых.
Племянники Олега играли в моей спальне, потому что им «скучно в гостиной», а в гостиной их родители смотрели сериалы до двух ночи. Мой крем для лица закончился за три дня — Ирина «просто чуть-чуть взяла, ты же не жадная». Мои туфли стояли в коридоре с растоптанными задниками — свекровь «просто на минуточку до мусорки сбегала».
Олег пожимал плечами.
— Ну потерпи, они же родные, — говорил он, не отрываясь от ноутбука. — Скоро уедут.
На десятый день я обнаружила, что мой свитер, кашемировый, подаренный на день рождения, Ирина надела на прогулку с детьми. Вернулась с пятном от мороженого на рукаве.
— Надюш, ну извини, я думала, ты не против. Он же в шкафу просто висел.
Висел в моём шкафу. В моей спальне. В которую они заходили, когда мне казалось, что хоть там у меня осталось личное пространство.
Вечером я сидела на кухне и считала. Продукты на шестерых человек — примерно вдвое больше обычного. Вода, электричество, отопление включено на полную, потому что свекровь «мёрзнет в вашей холодной квартире». Моё терпение стремилось к нулю, а конца визиту не было видно.
— Олег, когда они уедут?
— Ну, они же ждут, пока жильцы закончат ремонт. Ещё неделька, наверное.
Ещё неделька. Я посмотрела на него — он спокойно пил чай, листал телефон. Его мать спала в его кабинете. Его сестра носила мою одежду. Его племянники разбросали игрушки по всей квартире, и я каждый вечер собирала их, потому что Ирина «устала за день».
Утром я проснулась от детского крика. Племянники носились по коридору в шесть тридцать. Я лежала и смотрела в потолок, и вдруг поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас, то через месяц они всё ещё будут здесь, а я забуду, как выглядит моя жизнь без них.
За завтраком я сказала:
— Мы начинаем ремонт.
Олег поперхнулся кофе.
— Какой ремонт?
— Капитальный. Я вчера созвонилась с бригадой, они начинают послезавтра. Будут сносить стены, менять проводку, пол вскрывать. Жить здесь будет невозможно недели три, минимум.
Я не созванивалась ни с какой бригадой. Но говорила я спокойно, глядя Олегу в глаза, и он почему-то не усомнился.
Свекровь выронила ложку.
— Надя, но мы же... то есть, нам некуда...
— Я думала, ваш ремонт уже почти закончен? — я улыбнулась. — Ирина говорила, что осталось совсем чуть-чуть.
Ирина открыла рот, закрыла. Её муж уставился в тарелку.
— Ну да, в принципе... — протянула она. — Можно уже и въехать, наверное.
— Вот и отлично, — я встала, начала собирать посуду. — Мастера придут в среду утром, так что лучше освободить квартиру во вторник вечером.
Весь день они ходили тихие, переглядывались. Свекровь пыталась поговорить с Олегом наедине, но он только разводил руками — ремонт так ремонт, мы же с Надей договорились. Мы не договаривались ни о чём, но он не стал спорить. Может, устал и сам.
Во вторник вечером я смотрела, как они грузят свои восемь чемоданов в машину. Ирина молчала, губы поджаты. Свекровь демонстративно не прощалась. Племянники ныли, что не хотят уезжать. Их отец торопливо запихивал вещи в багажник.
Олег стоял рядом со мной.
— Никакого ремонта не будет, да? — тихо спросил он.
— Нет.
— Они обидятся.
— Пусть.
Он помолчал.
— А мне... мне нужно было раньше что-то сказать, да?
Я посмотрела на него. На его виноватое лицо, на то, как он кусает губу. Он понимал. Просто понимал слишком поздно.
— Да, — сказала я. — Нужно было.
Машина уехала. Мы вернулись в квартиру — тихую, пустую, нашу. Я прошла по комнатам: вот кабинет, где больше не спит свекровь, вот гостиная без чужих чемоданов, вот моя спальня. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.
Олег постучал через минуту.
— Надь, открой.
Я открыла. Он стоял с пакетом — мой крем для лица, новый. И коробка конфет.
— Я понял, — сказал он. — Правда понял. Извини.
Я взяла крем. Конфеты не взяла.
— Мне не нужны конфеты, Олег. Мне нужно было, чтобы ты был на моей стороне.
— Я на твоей стороне.
— Теперь да, — я прошла мимо него на кухню. — Когда их уже нет.
Он шёл за мной, говорил что-то ещё, но я не слушала. Я поставила чайник, достала свою чашку — ту, из которой две недели пила свекровь, потому что ей «удобнее с такой ручкой». Помыла её горячей водой, долго, тщательно.
Квартира была моей снова. Но что-то изменилось — не в квартире. Во мне. Я знала теперь, что могу. Что если надо — скажу и сделаю, даже если все молчат и ждут, что я стерплю.
Олег сел напротив, смотрел, как я пью чай.
— Ты правда злишься?
— Нет, — я поставила чашку. — Я устала.
И это было правдой. Я не злилась. Злость прошла где-то на восьмой день, когда я поняла, что злиться бесполезно. Остались только усталость и странное холодное спокойствие: я справилась. Сама. Потому что никто не собирался делать это за меня.
Телефон Олега завибрировал. Он глянул на экран, скривился.
— Мать пишет. Спрашивает, когда закончится ремонт, может, они снова приедут погостить.
Я усмехнулась.
— Напиши, что ремонт затянулся. Минимум до лета.
Он посмотрел на меня, кивнул, начал печатать. А я допила чай и подумала, что иногда самая честная ложь — это та, которая защищает твоё собственное пространство. И что свои границы приходится охранять самой, потому что никто не сделает этого вместо тебя.
Даже те, кто обещал быть рядом.