Все главы здесь
Глава 82
Дед Тихон первым вошел во двор, не спеша, спокойно, с теплым взглядом. Он увидел Галю, просветлел лицом:
— Здравия тебе, дитятко мое! — обнял крепко, как родную внучку. — Покажи Митьке, куда уместить Ваську. Хворай он… на усю жисть. Под себе будеть поганку лить усе время.
Галя оцепенела, сердце сжалось, взгляд упал на Митрофана, который держал Ваську на горбу. Мужик шагал уверенно, но хворый на нем выглядел совсем беспомощным — руки и ноги болтаются, голова покоится на плече у Митрофана.
Галя подскочила к пьяному мужу, развалившемуся на лавке, схватила его за плечи, встряхнула:
— Антип! Антип! — позвала, голос рвался. — Васятка ить живой! Да хворай! Куды ж яво? Ирод ты проклятый, опять напилси! Живой твой брательник, живой. Чевой с им — не знай.
Антип трепыхался в руках Гали как тряпка, бормотал что-то невнятное, без смысла, бессвязно:
— Чевой да ничевой! Кудой да не кудой! Знай да не знай! А-а-а, а ну пшла от мене! Дай выпить лучша!
Галя, чуть не плача от досады, обратилась к деду:
— Дед Тихон! Чевой жа делать? — всхлипнула она. — Куды ж яво? У хате Ванятка у мене…
Дед спокойно подошел ближе, положил руку на плечо Гали, сдержанно, ровно проговорил:
— Не волнуйси, дите. Усе ладно будеть. Я покажу, куды уложить. Усе будеть как надобно. Сперва чуток лихо тебе чичас будеть, а потому усе ладно сделаетси.
Галя кивнула деду, хотя ничего не поняла. О чем он? Как все ладно сделается, коль хворый мужик на всю жизнь в хате. И выгнать некуда — одни головешки от их дома остались. Мысли у Гали бурлили, она не могла удержать ни одну из них.
Антип лежал на лавке, привалившись к стене, и, казалось, совсем уже сполз в бесчувствие. Но под мутными, полуприкрытыми глазами у него шла живая, острая мысль — юркая, как мышь, в которую мужик бросил сапогом.
Он слушал каждое слово. Ловил каждое дыхание во дворе. И с ужасом понимал: все повернулось так, как он не ждал, — и уже не отвернешь.
Антипка все видел: и Митрофана, и Ваську, которого тот принес на себе, и то, как болтается у брательника голова, как безвольно свисают руки, как тело его не держит ни силы, ни воли.
«Хворай… шибко хворай.
Не просто побитай, и не хмельной. Не отлежитси никада. На усю жисть. Кто жа яво так? Либошто Митрофан и приложил».
И в тот же миг в голове у Антипа кольнуло другое: «А иде Ефим?
Пошто принясли одново? Пошто не двоих? Пошто молчать? Двоем жа оне ушли у приют. Иде жа брательник? Нешто убили!» — ахнул Антип.
Если Ефим жив — беда. Если мертв… лучше бы мертв.
Ответов не было, но страх, чуть притупившийся за прошедшее время, вдруг снова поднял голову — холодный, липкий, будто из погреба потянуло. Не вся еще правда вышла наружу. И Антип это знал. Знал так ясно, что внутри у него жгло сильнее, чем от самогона.
Антипу захотелось вскочить, заорать, вытрясти из деда и Митрофана каждое слово. Но он не пошевелился. Только сильнее обмяк, еще глубже ушел в роль, сам себе приказал: лежи.
То, что с Васькой что-то не то, Антип сразу понял, еще до слов деда. Понял по тому, как Васька не цеплялся взглядом, как не шевелился, как пахло от него смрадно.
«Хужее, чем от мене!» — подумал Антип, вспомнив, что не был в бане много дней, и Галя не ложилась с ним уже давно.
«За таким-то ходи да ходи…
день при дне,
ночь при ночи…
кормить, мыть, подстилать,
выносить за им поганку,
пока Бог не прибереть».
Подлый мужичонка замычал что-то бессвязное, покачал головой, будто в тумане, и даже пустил слюну, чтобы уж наверняка.
Он решил придуряться до конца. Потому что понимал: сейчас слабость — его единственная защита.
А потом внутри вдруг постепенно стало тихо. Мысль выровнялась, устоялась.
«А и ладно, — сказал он себе. — Галька пущай ходить за им. Она баба, ей и положено. А я… я и сам, почитай, хворай, горем убитай, пустоумок. Брательник живой — да такой, что хужее покойника. Пошто такой сдалси? Лучша бы до смерти».
Антип представил это ясно: Галя склонилась, Галя моет, Галя выносит, Галя не спит. Галя — не он. И ему вдруг стало легче — мерзко, стыдно, но легче.
Он даже внезапно нашел в этом выгоду, хоть и стыдную, но удобную.
«Буду я тожеть не в себе. От горя. А чевой с мене взять?
Ну мабуть, воды принесу да дров наколю, коли сможеть рука. А остальное — она. Пущай сама. За двоими сразу ходить».
Антип глубже вжал голову в плечи, закрыл глаза, задышал тяжело, нарочно неровно. Снаружи — пьяный вдрызг, пустой, беспамятный.
А внутри — живой, трезвый, расчетливый, уже прикидывающий, как дальше жить с Васькой и с тем, чего еще не знает про Ефима. Узнает ли? А надо ли?
Галя стояла посреди двора, будто в землю вросла. Глядела на Ваську — живого, но не живущего, — и не могла отвести глаз. Лицо у нее побелело, губы задрожали, руки сами собой прижались к горлу.
Она чувствовала, как рушится все сразу: муж, прошлое, вера, дом. И даже злости не было — только немота.
— Дед… — выдохнула она наконец, едва слышно. — А чевой с им?
Вопрос вырвался сам. Не умом — нутром. Как крик утопающего, который еще не понял, что тонет.
Помолчала, потом добавила, уже сбиваясь на вой:
— Дядька Митрофан… пошто он такой? Нешто помирать будеть?
Дед Тихон вздохнул тяжко, перекрестился мельком, больше для виду, и сказал ровно, так, как Лукерья наказала, слово в слово почти:
— А такой он, Галюня, потому как Митрофан яму голову приложил об ухват.
Галя вздрогнула.
— Об… об ухват? — переспросила. — Как енто? Пошто ж? Как он у вас оказалси?
— Об ухват, — кивнул дед. — А пошто об ухват? А потому што залез ентот шалыган к нам в хату ночной порой. Воровать пришел. Видно, добро наше мужу твоему приглянулоси — он Васятке и путь указал.
Слова эти упали тяжело, как льдины весной на реке разбились. Галя медленно повернула голову в сторону лавки, где Антип лежал, будто без памяти, что-то мычал и рукой по воздуху шарил.
Она будто физически ощутила удар, такой силы, что стало трудно дышать.
— Антип… — прошептала она, и в голосе ее было больше растерянности, чем злости. — Да ты чевой? Да как жа енто?
Она смотрела на него как на чужого. Как на человека, с которым делила постель, хлеб и страх — и которого, выходит, никогда не знала.
Дед продолжал, не повышая голоса, но так, чтобы каждое слово было значимым:
— Степа видал яво своими глазами. Как муженек твой тряпки у лесу развешивал да камни двигал. Да не догадалси тот ден — пошто енто. А теперича ясно.
Галя закрыла рот ладонью. В голове у нее не сходилось ничего. Васька — вор. Васька — живой, не сгорел в хате. Антип убит горем. И все это разом, в один двор, в один час.
Она сделала шаг назад, будто воздух стал тесен, и снова посмотрела на Ваську. Тот так и лежал на Митрофане, глядя в пустоту пустыми глазами, и не понимал ни слов, ни взглядов, ни того, где он и зачем.
— Господя… — выдохнула Галя, едва держась на ногах.
Антип на лавке застонал громче, закатил глаза, пробормотал что-то бессвязно про братьев, про горе, про огонь. И Галя, еще не успев додумать ни одной мысли до конца, уже бросилась к нему — тормошить, плакать, спрашивать.
Да без толку. Антип глядел на нее бараньими глазами и твердил что-то невнятное.
Татьяна Алимова