Все главы здесь
Глава 83
Слова деда Тихона будто опрокинули весь двор и ее саму. Галя стояла, не шевелясь, и чувствовала, как внутри что-то осыпается, рушится без звука, как подмытый берег. Ее муж — наводчик? Ее Антипка? Значит, братавьев не было в хате, когда она горела? И Антип знал об этом? А что это тогда? Галя посмотрела на Антипа, развалившегося на лавке и орущего песню. Обман?
Братья его как были ворами — так и остались.
«А он им подсоблял!» — ужас ударил в голову своей очевидной правдой.
Подсоблял обворовать людей, которые помогли ей родить, приютили на три дня, заботились, ухаживали, кормили с ложечки, смотрели за Ваняткой.
Перед внутренним взором Гали возникла картина. Вот Настенька, милая девушка, качает Ванятку, ласково глядя на ее ребятенка, так, будто это она, Настя, а не Галя, его матушка.
Вот Лукерья сварила кашу и поставила чашку студить. А когда остынет, она накормит Галю из ложечки, приговаривая:
— Отдыхай, дитя! Ить какова богатыря сродила! Отдыхай и ни о чем не тревожьси. Усе будеть ладно.
А Антип? Ведь тоже жил там все дни, в приюте. Кормили его, спать укладывали. А как радовались, когда Ванятка родился! Галя слышала, как по двору носились Мишаня и Анфиска с радостными криками:
— Мальчонка! Мальчонка появилси на свет!
Галя закрыла лицо руками. Господи! А она… она жила с этим человеком, ела из одной миски, спала под одной крышей в одной постели, верила каждому слову, любила, млела от любви, в рот ему смотрела. Антипушкой, родненьким звала.
Галя прижала руку к груди, будто там стало пусто и сквозно.
— Значить… — начала она и не договорила.
Голос сорвался, она перешла на шепот, никто ничего не мог разобрать — хотя и так все было ясно.
Галя прислушалась к себе: ей не хотелось рвать Антипа на куски, ей даже не захотелось крикнуть ему, какой он паскудник. Нет. Вдруг внутри в единый миг все стало пусто, и даже не обидно.
Она вдруг вспомнила, как еще перед свадьбой Антип смеялся над старой бабкой Звонарихой. Та упала в грязь и долго не могла подняться, барахталась в ней, как только что вылупившийся цыпленок.
Галя подскочила тогда к ней и стала помогать встать, а Антип так и смеялся да приговаривал:
— Оставь ее, Галя. Там яе место. Нажраласи как свинья, ить и кто ж ей виноватый?
Отчасти это было правдой. Бабка Звонарева любила выпить. Но и причина была: утонули оба ее сына в реке.
Невестки хорошо относились к бабке, и внучата прибегали. Но уж больно горевала она по соколятам своим. От того и употребляла. Да и пила-то совсем чуть-чуть. Плеснет в кружку — и хмельна уже.
Галя тогда крикнула Антипу:
— Жальча жа яе. Подсоби мене. Чижолая она.
А Антип ответил:
— Ишшо чевой! Ить на днях сапоги новыя справил. Чевой жа гваздать их за бабку енту. Удумала.
Галя сама кое-как подняла старуху, довела до дому, Антип же шел следом и посмеивался.
«Дура, дура ты набитая! — стенала сейчас Галя. — Иде жа глазыньки твои быля?
Усе жа ишо тада ясно с им было!»
Дед Тихон молчал. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что понимал: слова не нужны, лишние они сейчас. Митрофан тоже лишь скорбно глядел на все.
И тогда Галя, сама того не сознавая, ухватилась за единственное, что еще оставалось неразорванным, не объясненным, не добитым до конца.
— А иде жа Ефим?.. — спросила она тихо, почти с надеждой, будто имя это могло что-то спасти. Но что? Когда ничего не осталось.
Дед склонил голову. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы ответить — так, как велела Лукерья, — но не успел.
— Не знам мы никаково Ефима, — глухо, мрачно ответил Митрофан. — Ентот один был. Одново яво и взяли.
Митрофан кивнул на Ваську.
Галя перевела взгляд на Митрофана. Потом на Ваську. Потом — на деда. Все. Это конец.
Антип все слышал, каждое слово. И слова Митрофана ударили его сильнее всякого огня. Сердце в груди сжалось до комка, ладони вспотели, а внутри поднялась ледяная дрожь, будто кто-то скребся когтями по ребрам.
«Ентот один был. Значить, Ефимку не видали. Значить… да иде же он? Про мене усе знають!»
Антип исподтишка взглянул на Галю.
«Простить? Простить Галька мене, ить любить шибко мене. Да и Ванятка у нас!»
Подлец закрыл глаза и замычал что-то невнятное, внутри у него снова поднимался тот самый холодный страх, который он уже почти утопил в самогоне.
Он ждал — ждал, что вот сейчас скажут еще что-нибудь, чего он не знает, вынесут еще правду. Но другой правды не было. Был только Васька — хворый, бесполезный, вечный укор. И была Галя, которая словно окаменела. Антип это видел.
«Ничевой! Отойдеть! Уговорю яе. Кажу — ради тебе да сынки так делал!»
Антип застонал громче, забормотал что-то бессвязное, про огонь, про дым, про братьев, будто и сам не знал, кого именно оплакивает. Ему было страшно от того, что Ефим не найден, не назван, не похоронен даже на словах. Страшно и непонятно: ушел ли он, погиб ли, прячется ли где-то, зная, что домой дороги нет.
А больше всего Антипа сейчас пугало другое — что однажды Ефим может вернуться. И он будет не как Васька! А сильный, жестокий.
Антип почти был уверен, что, почуяв беду, Ефим убежал. Ему удалось скрыться. А Ваську настиг ухват Митрофана. Вот только почему ж они не говорят об этом? Или Ефим погнал Ваську разведать, а сам не показался вовсе?
Если Ефим объявится, то ни пьянство, ни притворство, ни Галина жалость уже не спасут.
Антип вспомнил старшего брата и содрогнулся. Жестокий, безжалостный, злой. Таким Ефим был с малолетства. Уже в пять лет он легко рубил головы курам и топил котят в реке, которых без конца рожали дворовые кошки. Антип никогда не делал этого.
…Галя постояла еще немного, переводя взгляд то на Антипа, то на Ваську, то обводя взором двор, который еще утром был ее жизнью, а теперь стал чужим и мертвым, потому что его нужно будет сейчас оставить.
Она медленно подошла к деду Тихону и вдруг опустилась на колени.
— Деда… — сказала она тихо, но так, что каждый слог лег на сердце. — Прости ты мене Христа ради. За шалыгана ентого прости, деда.
Митрофан дернулся первым. Шагнул, нагнулся, крепко, по-мужски подхватил Галю под руки и тут же поставил на ноги.
— Не кланяйси, — сказал он хрипло. — Не за чевой тебе кланятьси. Не в ответе ты за ентих, — Митрофан сплюнул злобно и сжал кулаки.
Галя теперь стояла, опустив руки, и стало видно, как она побледнела. Даже алые губы стали белыми.
Дед Тихон смотрел на нее долго. И в это мгновение вспомнились ему слова Лукерьи, сказанные будто бы между делом, а на самом деле — наперед:
— Возьмешь яе у приют.
Он кивнул сам себе, словно подтверждая уже принятое решение.
— Собирайси, — сказал он коротко, без объяснений, без утешений.
И, не оглядываясь ни на Антипа, ни на Ваську, ни на двор, где только что оборвалась чужая привычная жизнь, дед Тихон повернулся и вышел за калитку.
Митрофан остался, ожидая.
А Галя еще мгновение постояла — не прощаясь, нет. Прощаний тут не было. Потом развернулась и пошла в хату, зная, что назад она уже не выйдет той, что была.
Антип лежал на лавке, развалившись, как мешок, и стонал глухо, не открывая глаз. Руки его бессмысленно шарили по груди, по животу, будто он искал в себе что-то, за что можно было ухватиться.
А в голове было ясно. Чересчур ясно. Он понимал все. Понимал, что разоблачен. Не словами даже — делом. Понимал, что Галя уходит не сгоряча, не со зла — навсегда. Что теперь каждый ребятенок в деревне будет знать, кто он есть и зачем его брат ночью лез в приют.
И самое страшное — Ваську оставят на него.
Антипу сделалось холодно внутри, будто ледяной водой облили. Васька теперь — как приговор. Его не спровадишь, не отмолчишься. Он живой. Он дышит. Он будет под себя ходить, мычать, лежать — и всякий раз напоминать.
Антип метался внутри, как крыса в бочке, но телом не шевелился. И вдруг понял — резко, ясно, спасительно: не это главное.
«Лучшее — быть чичас пустоумком, а то не ровен час — Митрофан и мене прибьеть».
А с такого, каким он сейчас валяется, — с такого и спросу нет — слова связать не может, не ведает, что творит. Пусть думают — горе и пьянка его убили. Пусть жалеют, пусть отворачиваются, но не трогают.
«Я хворай, — уговаривал он себя, цепляясь за эту мысль. — Я сам не в разуме. Мене бы кто воды подал… главноя — живым остатьси чичас, а тама поглядим».
Он застонал громче, заворочался, что-то забормотал бессвязно, будто сквозь сон. Имя Гали перепутал с материнским, слова рассыпались, не складывались ни во что.
А внутри, под этим ломаным бормотанием, жило другое — острое, злое, трусливое: переждать.
Антип знал: если он сейчас поднимется, скажет хоть одно внятное слово — все. Его раздавят. А так… так он еще может остаться живым.
И он лежал, дышал через раз и делал вид, что ничего не понимает.
Митрофан, злобно взглянув, проговорил:
— Забить бы тебе чичас. Да в острог неохота.
Галя собиралась молча. Не металась, не причитала, не озиралась по углам — будто все внутри давно решилось, не сегодня даже, и руки теперь сами знали, что делать.
Прежде всего — ребенок. Она аккуратно переложила его, проверила, сухой ли, не сбилась ли пеленка.
Сложила две — те, что были получше, не застиранные до дыр, и еще одну — на всякий случай. Из своего — почти ничего. Платок, который еще мать повязывала. Тулуп, потяжелевший от лет. Валенки, стертые, но теплые. Юбка — одна. Иконы. Вот и все богатство.
Когда она вышла из хаты
— узел в одной руке, Ванятка — в другой, Митрофан молча подошел, взял у нее узел. Галя на мгновение задержалась на пороге. Не потому, что тянуло назад, — нет. Просто сердце, как ни крути, не камень, и не из дома Антипа она уходила — а из своего, родного, дедом Иваном построенного. Поклонилась низко, перекрестилась трижды.
Выйдя за калитку, она оглянулась на двор, на стены, на крышу, под которой еще недавно жила, и в голове вдруг возникла одна-единственная дума, короткая и горькая, без слез: «Жаль… как жаль шалыганам дом дедушкин оставлять».
Дом-то был крепкий, ладный, с доброй памятью. Не заслужил он таких хозяев.
Галя тихо выдохнула, отвернулась и больше не оглядывалась.
Митрофан уже шел впереди.
Дед Тихон ждал на дороге.
А позади оставалось то, что больше не было ее жизнью.
Продолжение
Татьяна Алимова