Предыдущая часть:
Даже после того, как сыграли скромную свадьбу, Лариса долго не могла смириться с выбором дочери. Отношения с зятем у нее оставались натянутыми, даже враждебными. Она стала чаще обычного ездить в Тополиху к сестре, чтобы излить душу и пожаловаться на непутевого, по ее мнению, Дмитрия.
— Не пойму я тебя, Лора, — пыталась урезонить ее Александра, выслушав очередную порцию жалоб. — Чего ты паникуешь? Парень хороший, работящий, руки у него золотые. Помнишь, как он тогда с мужиками прибежал, Бурана хоронить помог? А до этого он с Андреем Ершовым дружбу водил. Буран-то, царствие ему небесное, из всей деревни одного Андрея и признавал. Собаки, они ведь хороших людей за версту чуют. Это о многом говорит, между прочим.
— Хорошо тебе рассуждать, опираясь на мнение покойного пса, — отмахивалась Лариса. — А я живой человек, и твой Дмитрий на моей дочери женился. Ох, не такой судьбы я ей хотела, не такой!
— А какой же ты ей судьбы хотела? — вскинулась Александра. — Чтобы она за артиста какого замуж выскочила или за олигарха? Чтобы он ей изменял направо и налево с этими, как их... с секретаршами, с поклонницами, со стюардессами? Этого ты для своей дочери желаешь, Лорка? Не гневи бога, прошу тебя. Дмитрий — отличный мужик, каких поискать. И сердце у него доброе, и руки на месте. Цени, что дочери такой подарок судьбы достался.
Не найдя у сестры ни сочувствия, ни поддержки, Лариса уехала ни с чем. А на ближайшие выходные в Тополиху, как обычно, нагрянула племянница с мужем. Дмитрий взялся починить в доме тети Шуры всё, что давно просило ремонта: где-то подкрутить, где-то приколотить. В благодарность женщина кормила его наваристыми щами, поила душистым чаем с травами и в непринужденной беседе пыталась выведать, что у парня на душе.
— Тяжело тебе, поди, с моей сестрой уживаться? — как бы между прочим спросила она, когда они остались на кухне вдвоем. — Такую пилу каждый день терпеть — не сахар. Вы бы с Женей сняли квартиру отдельную, да и жили бы спокойно, своим умом.
— Я хотел, теть Шур, — вздохнул Дмитрий, отставляя кружку. — Даже разговор заводил. Но Лариса Анатольевна такой скандал Жене закатила, что мы пока решили эту тему закрыть. Может, позже, когда Варя родится... А вообще, живем мы нормально, мирно. Ваша сестра хоть и ворчит постоянно, но, по сути, она нам очень помогает. И по дому, и советы дельные дает. Без нее нам было бы намного сложнее, честно говоря.
Александре такой ответ пришелся по душе. Ей нравилось, что парень не жалуется, не обвиняет во всем ее вздорную сестру, а старается видеть и хорошее.
— А что ж ты их так и не познакомишь со своей родней, Дмитрий? — спросила она вдруг. — Может, Лорка бы подобрела, если бы увидела, что и у тебя корни есть, родные люди. Отстала бы от вас.
Дмитрий заметно помрачнел, отвел взгляд.
— Да не с кем знакомить, теть Шур, — глухо ответил он.
— Как это не с кем? — удивилась женщина. — А родители твои, братья, сестры? Не может быть, чтоб никого не было.
Дмитрий помялся, потом нехотя выдавил:
— Нет. Никого.
Александра заметила его состояние, увидела, как он сжался, и больше расспрашивать не стала. Решила, что потом, наедине, спросит у племянницы.
— Я, честно говоря, и сама мало что знаю, — пожала плечами Женя, когда тетя задала ей тот же вопрос. — Он никогда не рассказывает. На свадьбе из родственников только его коллеги по бригаде были, и всё. Как-то обмолвился, что в интернате жил, и сразу закрыл тему. Я не лезу. Зачем бередить старые раны? Может, у него и правда никого нет. Может, он сирота круглый.
— Может, и так, — задумчиво проговорила тетя Шура.
Спустя какое-то время, когда Женя была уже на последних месяцах беременности, Александре выпал случай поговорить с Дмитрием начистоту. Она, как обычно, напоила его чаем после того, как он закончил мелкий ремонт в сенях, и, глядя ему прямо в глаза, сказала:
— Вот смотрю я на тебя, Дмитрий, и думаю: хороший ты мужик, душевный, работящий. Только вот без роду, без племени. Это как же так вышло? Как ты один-одинешенек на белом свете остался? Если не хочешь — не рассказывай, но мне, старухе, интересно.
Дмитрий долго молчал, потом покачал головой:
— Не хочу, теть Шур. Простите.
Он уже встал, чтобы уйти, но в дверях остановился, постоял с минуту, словно борясь с собой, и вдруг вернулся, тяжело опустившись на табурет.
— Ладно. Вы для нас с Женей столько сделали, вы нам как родная. Расскажу, раз уж спросили. Наверное, мне и правда надо это кому-то рассказать.
И Дмитрий, словно на исповеди, поведал женщине всю свою историю: и про раннее детство, когда он считал чужого дядю отцом, и про горькое открытие правды, и про равнодушие матери с отчимом, про интернат, про свою детскую обиду и злость на весь мир, про ту самую клятву, которую он дал себе в темном углу школьной спальни.
— Так я и понял тогда, что никому на этом свете не нужен, — закончил он глухим голосом. — Совсем никому. И поклялся: если у меня когда-нибудь будет свой ребенок, я никогда, ни за что его не брошу. Как меня бросили.
Он полез во внутренний карман куртки, достал потертое портмоне и бережно извлек оттуда маленький, пожелтевший, исписанный корявым детским почерком листок бумаги, сложенный в несколько раз.
— Вот, — протянул он тете Шуре. — В самые трудные минуты я доставал эту бумажку, перечитывал и говорил себе: «Я справлюсь. Я обязательно справлюсь, чего бы мне это ни стоило». И справился. Школу закончил, профессию получил, работу нашел. И свою жизнь построил. И людей, родных, нашел. — Он поднял глаза на Александру. — Ближе, чем Женя, чем Лариса Анатольевна и вы, теть Шур, у меня никого нет и не было никогда. А был еще друг, Андрей Ершов. Лучший друг. Да и тот сгинул куда-то бесследно. Вы случайно не знаете, что с ними со всеми стало? Где они?
— Нет, Дима, не знаю, — с сожалением покачала головой Александра. — Как уехали они отсюда, так ни слуху ни духу. Хотя, что я вру, слухи-то как раз ходили. Подружки Наташины, бывшие, болтали, что она вроде как сыночка родила от своего ненаглядного Вити. Да только замуж за него так и не вышла, он, бедолага, из колонии в тюрьму загремел, а оттуда опять в колонию, по второму кругу. Так что ребенка сейчас дед с бабкой, Андреевы родители, видать, и поднимают, пока Наташка за своим уголовником мотается. А про Андрея — ничего не слышно.
В душе Дмитрия что-то неприятно кольнуло. То ли тревога, то ли давно забытая, вытесненная обида на Наташу. Но, поразмыслив, он решил: раз она выбрала такую судьбу, значит, действительно любила своего Витю. А то, что случилось между ними тогда, в старом сарае, было, видимо, лишь минутной слабостью, мимолетным увлечением, которое забылось у обоих. Да и было ли оно на самом деле?
Лариса сменила гнев на милость и полностью примирилась с зятем только после того, как в семье Дмитрия и Евгении родилась долгожданная Варенька. Бабушка души не чаяла в своей первой внучке и всё свободное время посвящала ей. Когда пришла пора отдавать девочку в детский сад, Лариса даже воспротивилась:
— Идите, работайте спокойно, а я за Варечкой присмотрю. Не нужен ей никакой сад, там только обижать будут да заразы всякой нахватается.
Женя внимательно посмотрела на мать, покачала головой и твердо сказала:
— Нет, мама. Пусть ребенок с детства привыкает к другим детям, учится общаться. Ей же скоро в школу идти. А тебе, поверь, еще с кем нянчиться будет, не заскучаешь.
И девушка с загадочной улыбкой перевела взгляд на мужа. Дмитрий, поняв намек, утвердительно кивнул.
— Что это значит? — насторожилась Лариса. — С кем это еще нянчиться? Вы что, собаку решили завести, пока ребенок маленький? Ни в коем случае! Это же столько хлопот, и для Вари негигиенично.
Лариса терпеть не могла никаких животных в доме.
— Да не собаку, мам, — рассмеялась Женя. — Мы решили завести Варе братика или сестренку. Я снова беременна. Так что у тебя будет еще один внук или внучка, и твоя помощь нам снова очень пригодится.
Шли годы. Дети росли. Два года назад не стало Ларисы. Женщина тогда, отложив все дела, примчалась в город, чтобы поддержать племянницу и ее мужа, а заодно и подхватить выпавшее из рук покойной знамя заботы о правнуках.
— Варя, Паша, ну-ка быстро марш обедать! — зычный, но добрый голос Бабы Шуры разнесся по всему дому.
В свои семьдесят с лишним лет Александра оставалась такой же бодрой, деятельной и жизнерадостной, какой ее помнили всегда.
— Баба Шура, Баба Шура! — подбежал к ней раскрасневшийся четырехлетний Паша. — А Варька траву нарвала! Вон там, целую кучу! Ябедничать прибежал.
— Трава для того и растет, милый, чтобы её рвать, — строго, но с мягкой улыбкой посмотрела на него пожилая женщина, присаживаясь на корточки. — А вот ябедничать на сестру — это нехорошо. Ты же брат, ты должен её защищать, а не жаловаться. Понял меня?
— Понял, — шмыгнул носом Паша, но тут же, отвлекшись на пролетающую бабочку, умчался прочь, забыв о наставлении.
Александра проводила его взглядом, покачала головой и, кряхтя, поднялась, чтобы идти накрывать на стол. Хорошо, что есть ради кого жить.
Варя, которой недавно исполнилось восемь, не удержалась и, воспользовавшись тем, что Баба Шура отвернулась, показала брату язык. Паша насупился, но промолчал, прекрасно помня строгий запрет на ссоры в этом доме. Обида, однако, занозой засела в его маленьком сердце, и он уже придумывал, как бы незаметно отомстить сестре.
После сытного обеда, когда дети, утомлённые беготней, угомонились в своей комнате, Александра Анатольевна прилегла отдохнуть в кресле у окна. Тишина и покой окутали дом, но длилось это недолго. Едва женщина задремала, как со двора донёсся грохот упавшего таза, а следом — пронзительный визг Вари.
— Господи, что там опять стряслось? — простонала Александра, с трудом поднимаясь и нашаривая тапки.
В сени она влетела как раз в тот момент, когда Варя, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, ворвалась в дом с криком:
— Баба Шура! Там мышь! До-о-охлая!
— Ну и что с того? — женщина пожала плечами, пытаясь унять отчаянно колотящееся сердце. — Мышь — она и есть мышь. Даже если бы живая была, чего ты так орёшь? Мы не в городе, Варенька, тут тебе не асфальт, тут природа кругом. Тут и мыши, и суслики, и белки всякие. Нечего так голосить.
Александра подняла с пола опрокинутый девочкой тазик, водрузила его обратно на гвоздь и вышла на крыльцо. Прямо у порога, задрав лапки кверху, лежал серый полёвок. Женщина покачала головой:
— Это, наверное, Пушок, соседкин кот, постарался. Тащит нам свои трофеи, будто мы голодные сидим. — Она взяла лопату, аккуратно сгребла мышку и понесла в дальний угол участка, под старую яблоню.
Из-за ствола тополя за её действиями внимательно следила пара любопытных глаз. Александра, конечно, заметила мальчишку, но виду не подала. Закопав грызуна и притоптав землю, она поставила лопату в сарай и, проходя мимо, подмигнула внучатому племяннику, который уже выбрался из укрытия и делал вид, что просто гуляет.
— Слушай, Паш, а это не твоих рук дело? — спросила она без тени строгости.
— Не-а, — мотнул головой мальчик, стараясь смотреть честными глазами, но получалось плохо.
— Ладно, сделаю вид, что поверила, — кивнула Баба Шура. — Значит, Пушок принёс.
— Ага, Пушок, — радостно согласился Паша, довольный, что его не наказали.
У Александры с некоторых пор появилась новая приятельница — соседка Нина, ровесница, которая недавно купила и отремонтировала пустовавший дом Ершовых. Переехала она по настоянию сына, который не выдержал её жалоб на городскую жизнь.
— Не могу я больше в этом городе, Шура, — говорила Нина, когда они коротали вечера за чаем. — Шум, гам, пылища, люди как муравьи бегают, никто ни с кем не здоровается, дверь в подъезде придержать — целая проблема. Видно, родилась я в деревне, здесь и помирать буду.
— Ишь ты, помирать! — усмехалась Александра. — Рано собралась-то. Сколько тебе? Семьдесят четыре?
— Ага, — вздыхала Нина.
— Ну вот и мне столько же. А я даже и не думаю об этом пока, — отмахивалась Шура. — Ещё пожить надо, на внучат наглядеться.
Продолжение: