Рассказ основан на реальных событиях. Благодарю подписчицу за историю.
В самом начале двадцатого века, когда по России еще только бродили смутные слухи о грядущих переменах, в Алтайском крае, в селе Весёленькое, жила семья Скорик. Жили крепко, по-сибирски основательно. Дом по тем временам был полная чаша, в амбарах хранилось зерно, на выгоне паслись коровы, козы, птичник полон был. Глава семьи, Митрий Скорик, слыл мужиком работящим и справедливым, а жена его, Дарья, управлялась по дому и с детьми так ладно, что многие её в пример ставили.
Четверо у них детишек было - Ефим, Иван, Матрена и младшенькая Павлина.
Матрена всегда отличалась от своих братьев и сестры с самого малого возраста. Было в ней что-то такое глубокое, не по годам серьезное. Глаза всегда смотрели словно внутрь человека, заглядывая ему прямо в душу. Она любила слушать тишину, но чуяло её сердце, что скоро этой тишине придет конец.
1910 год.
- Слышь, Митрий, - говорил сосед, дед Пантелей, почесывая рыжую бороду. - Говорят, за Иртышом земли много, дают наделы по сорок десятин. Свои воды, трава, развернуться есть где.
- А здесь что, теснота? - хмурился Митрий. - У нас своя земля есть. На что нам казахские степи?
- Так будет еще больше, сможешь хозяйство свое расширить. Царь-батюшка переселенцам подмогу дает. Там не везде степи, ох, не везде...
Долго крепился Скорик, но мысль об огромных наделах точила душу. Это ж сколько еще животины можно развести? Осенью, собрав урожай и добро, снарядив три подводы, семья Скорик тронулась в путь. Матрене тогда едва минуло двенадцать. Старший брат Ефим остался в родительском доме - у него была новая семья, да и не бросать же избу, построенную своими руками? Опять же - земля есть, уход за ней нужен. Простившись с ним, семья Скорик отправилась обживать новые угодья, зная, что на прежнем месте снова все заколосится, что Ефим с женой все в своих крепких руках держать будут.
На новом месте обжились быстро, купили небольшой домик и начали крепкий возводить, чтоб не хуже, чем на Алтае, хозяйство расширили и на новых землях лучше прежнего зажили.
***
В восемнадцать лет Матрена расцвела. Коса длинная, тяжелая, глаза все такие же серьезные, а в стане появилась стать, что так привлекала парней. Но свататься приехали не из Зевакино, где они обустроились, а с дальней заимки Салауха. Петр Сидоров был парнем хорошим, работящим, лет на пять старше Матрены. Широкоплечий, с добрыми глазами и руками, привыкшими к топору и сохе. У него и матери была своя мельница на речке, хозяйство доброе держал - кони, коровы, птица разная. Сын он единственный, отца потерял в малом возрасте, с матерью Ариной Николаевной всё хозяйство поднимал, что еще отец завел.
Встретились Матрена и Петр на гульбе у знакомых, да больше и разлучаться не захотели. А родители только одобряли этого жениха - всем он по нраву пришелся.
Свадьбу сыграли этой же осенью 1916 года. Было шумно, много ели, пили самогон, кричали "Горько!", шутили. А на следующий день Матрена уехала с мужем в его дом на заимку в Салауху.
Салауха оказалась хутором в несколько дворов. Мельница Петра стояла на отшибе, крылья ее скрипели на ветру днем и ночью, и Матрена быстро привыкла к этой "музыке". Жили они справно и дружно. Свекровь, Арина Николаевна, оказалась женщиной молчаливой, но справедливой. Казалось, живи да радуйся, рожай детей, разводи хозяйство...
Но потом грянула революция. Сначала про нее говорили шепотом, потом громче. В Зевакино приезжали какие-то люди с красными повязками, собирали сходы. Но в Салаухе жизнь текла по-прежнему - мужики мололи зерно, женщины растили детей. Матрена рожала одного за другим мальчиков. Первенец Иван родился в 1917 году в самый разгар революции. Затем второй сын Егорка через год появился, но прожил всего год - схватила его какая-то хворь, и сгорел за два дня. Матрена выла в голос на похоронах, но уже через месяц поняла, что утешение ей Господь послал - второго ребенка она носила. Павлуша появился на свет в 1920 году.
В 1924 году родился еще один сын Алексей. Только хворый он был и прожил всего полтора месяца. В тот деньв Салаухе было двое похорон - неподалеку в землю опускали молодую женщину из семьи Кузнецовых, что померла, не оправившись от родов, оставив сиротой новорожденную девочку.
На поминках Матрена, черная от горя, сидела за столом, никого не видя. Она молодая, ей всего двадцать шесть лет, но она уже успела потерять двоих своих сыновей. За что же так её свыше наказывают?
Арина Николаевна, свекровь, сидела рядом и плакала, а потом вздохнула и приобняла невестку:
- Глянь, платье намокло. Это молоко у тебя прибывает. Грудь-то вон как разнесло. Сцеживать надо, а то хворь будет.
- Как же оно у меня еще не пропало? - прошептала Матрёна. - Когда Егорки не стало, тут же перегорело, а тут прям что корова дойная.
Арина Николаевна обняла её и они вместе заплакали, вспомнив и маленького Егорушку.
На следующий день Матрена пошла на могилку к сыну и увидела мужика, вдовца той самой женщины, которая теперь рядом с Алешкой и Егоркой на погосте лежит.
- Здравствуй, - поздоровалась она с хуторянином.
Андрей Кузнецов повернулся к ней. Глаза у него были красные и воспаленные от слез.
- Здравствуй, Матрёна. Тоже прийти решила, горе своё в слезах излить?
- У меня теперь их тут двое лежат, - кивнула она, а потом глянула на второй холмик, где схоронен её второй сын Егорка. - К своим пришла, вместе они.
- Что ж за жизнь-то такая? Почему молодые и совсем крохотные так рано уходят? - Андрей плакал, не утирая слез. - Моя дочка осталась сиротой, без мамкиного молока. Выживет ли она? Сможет ли на козьем молочке вырасти?
Услышав про материнское молоко, Матрена почувствовала боль в груди. Она сцеживалась с утра, но оно всё прибывало и прибывало...
Андрей развернулся и ушел, и она вскоре направилась на хутор, но, проходя мимо дома Кузнецовых, вошла во двор и увидела Андрея, он качал на руках плачущую дочку.
- Дай-ка мне её, - прошептала она, протягивая руки.
- Ты чего удумала, Матрен?
- Молока у меня хоть отбавляй, а девчонка твоя криком заходится. Так отчего бы нам не помочь друг другу?
Кузнецов, не веря своему счастью, осторожно передал ей сверток. Матрена прижала девочку к груди и та тут же затихла, а женщина почувствовала облегчение.
Вечером того же дня в избе Сидоровых шел совет. Собрались Петр, Арина Николаевна и Матрена. Там же был и Андрей Кузнецов.
- Отдай нам девчонку, Андрей, - сказал Петр, с сочувствием глядя на вдовца. - У тебя вон еще два пацана пригляд требуют. Где тебе с младенцем управиться? Матери нет, у жены твоей родня имеется, но у тех своих ребят хватает. А у Матренки моей молока на троих хватит.
- Как это "отдай"? А сам-то я как? - хмурился Кузнецов. - Кровиночка она моя.
- Так у тебя никто её насовсем не забирает, - вмешалась Арина Николаевна. - Только пущай крошка пока с нами поживет, и Матрене легче будет, и дочка твоя в сытости да тепле жить станет. Погляди, как она у Матрены на руках уснула.
Кузнецов долго молчал, глядя на дочку и теребя шапку в руках, а потом махнул рукой и заплакал:
- Вовек не расплачусь. Вовек вашу доброту помнить буду. Только вот... Вы же позволите мне приходить?
- Андрей, она твоя дочь, - тихо произнесла Матрена, качая на руках девочку, что начала ворочаться. - А я просто кормилица. Ты можешь приходить тогда, когда захочешь. Приходи... И это, Андрей... ты ведь имя ей так и не дал.
- Марфушей мы назвать её хотели, - он тяжело вздохнул.
- Хорошее имя, - улыбнулась Матрена. - Значит, Марфушенькой будет.
***
Так Марфуша перешла в семью Сидоровых. Матрена кормила ее, купала в корыте, пела колыбельные, играла с ней. Девочка росла на удивление ладной, с ямочками на щеках и синими, как васильки, глазами. Мальчишки, Павел и Иван, души в ней не чаяли, таскали по двору, строили ей из щепок игрушки.
Даже спустя время, не нуждаясь в её молоке, привязанная к Матрене, Петру и Арине Николаевне, девочка продолжала жить с ними, а к отцу только бегала навещать его и своих братьев.
Жизнь, пройдя через черную полосу горя, снова обрела цвет и тепло. Только вот вскоре мир привычный раскололся вдребезги!
1929 год.
Мельница Петра, добротный дом, кони - все это теперь было не гордостью, а бедой для трудового класса. Матрена не понимала политики. Она понимала, что муж работает от зари до зари, что они никого не грабили, не убивали, а жили, зарабатывая все своим горбом.
Председатель сельсовета, молодой парень с идеологическим настроем зачитывал бумагу, стоя посреди их добротной избы:
- Семья Сидоровых, как эксплуататоры и враждебный простому народу класс, подлежит раскулачиванию с конфискацией имущества и высылкой в отдаленные районы.
Петр стоял бледный, сжимая кулаки. Арина Николаевна тихо выла, уткнувшись в передник, а Матрена прижимала к себе пятилетнюю Марфушу, чувствуя, как у самой земля уходит из-под ног.
- Это же как? Да что же мы сделали? Все сдавали, как положено - молоко, шерсть, зерно. Налоги платили, - бормотала она.
- В колхоз вступать не захотели, теперь пожинайте плоды своей гордости.
- Так вы ж времени нам дали подумать...а оно еще не истекло.
- Долго думали. Теперь всё, поздно.
Матрена рыдала. Её родители разделили добро между её братьями и сестрой, собрались вступать в только что образовавшийся колхоз, и их подбивали, да вот только Петр первое время против был - отцовскую мельницу за просто так отдать? Взять своих коней и коров, что с рождения вырастил и отдать на "общак"? Но все больше их прижимали, и уже готов был Петр смириться с положением дел, как поняли, что опоздали - на них уже бумаги готовы были.
- Это что же творится? Вот так просто возьмете и все заберете? Это же нашими руками все сделано и выращено! - возмущалась Арина Николаевна.
- Ничего вашего больше нет. Всё теперь принадлежит народу, который и помогал вам взращивать ваше богатсво.
Стали выносить вещи. Сундук с приданым Матрены, иконы в серебряных окладах, самовар, посуду. Все кидали в общую телегу. Матрена рванулась было к образку, что мать давала на свадьбу, но ее оттолкнули.
И тут в дверях появился Андрей Кузнецов.
- Петр, Матрена, - сказал он, входя в избу, и прошагивая мимо сельсоветских. - Я за Марфушей пришел...
Матрена вздрогнула, будто ее ударили. Она поняла, что ей придется расстаться с девочкой, которую дочерью своей считала.
- Я понимаю, Андрей, - плакала она. - Понимаю. Но как же больно мне!
- И я все понимаю, Матрена. Самому тошно. Но вас отправляют в неизвестые края, а отпустить с вами дочку я не могу.
Пятилетняя Марфуша, зная, что ей придется расстаться с мамой Матреной, папой Петей и бабушкой Ариной, да еще и с названными братьями, разрыдалась и вцепилась своей кормилице в юбку. Она плакала и просила:
- Дяденьки, не забирайте мою маму! Прошу вас, дяденьки!
Этот плач ребенка и эта сцена вызвали что-то жалостливое у представителей власти. Они тихо произнесли:
- Петр уезжает сегодня же. А вы, Матрена и Арина Николаевна, поедете с детьми через три дня. Дадим вам время собраться и проститься с дитем. Знаем мы, что Марфа без матери росла, и только за то, что вы вскормили сиротку, за то, что мамой она вас называет, дадим время на прощание.
Три дня ревела Матрена, три дня она прощалась с Марфушей, а потом отправилась с семьей вслед за мужем. Далеко, в Узбекистан, под Андижан.