Второго сентября 1812 года Наполеон стоял на Поклонной горе и смотрел на золотые купола Москвы. За его спиной лежала вся покорённая Европа. Впереди — последняя столица, которая ещё не склонила голову.
Он ждал делегацию с ключами от города. Час. Два. Три.
Никто не вышел.
К нему подвели какого-то молодого человека в штатском. Тот сообщил нечто, в что Наполеон поначалу просто не поверил: Москва пуста. Армия ушла. Жители — тоже. Город оставили без боя, без переговоров, без единого поклона в сторону императора.
Это было оскорблением. Нет — чем-то большим. Это был ответ на языке, которого завоеватель не понимал.
Накануне, первого сентября, в деревне Фили состоялся военный совет. Большинство генералов рвались в бой — отдать Москву без сражения казалось им позором, которого не смыть. Главнокомандующий Михаил Кутузов сидел, слушал и молчал. Он был стар, хитёр и умел считать потери лучше, чем его блестящие генералы умели считать победы.
«С потерей Москвы не потеряна ещё Россия», — произнёс он наконец. И приказал отступать.
Это решение стоило ему невероятных усилий. Современники писали, что после совета Кутузов плакал. Но армию он сохранил.
Чтобы вывести из города тысячи раненых и обозы с припасами, командующий арьергардом генерал Милорадович пошёл на дерзкий шаг. Он отправил парламентёра к французскому маршалу Мюрату с жёстким ультиматумом: либо французы дают русским спокойно уйти, либо получат не город — а руины. Мюрат согласился. Так на улицах Москвы разыгралась сцена, которой не знала история войн: отступающие казаки и наступающие французские кавалеристы двигались в одном потоке, почти не замечая друг друга.
Наполеон въехал в мёртвый город.
Его обер-шталмейстер Арман де Коленкур вспоминал потом: «Город без жителей был объят мрачным молчанием». Вместо триумфального марша получилось шествие по пустым улицам. Ни одного лица в окне. Ни одного звука, кроме конских копыт.
Но настоящий сюрприз был впереди.
В ту же ночь в разных концах города вспыхнули первые пожары. Поначалу им не придали значения — мало ли что случается в оставленном городе. Но уже через сутки стало ясно: это не случайность.
В ночь с третьего на четвёртое сентября поднялся сильный ветер. Огонь превратился в бушующее море. Он перекидывался с квартала на квартал, пожирал деревянные дома, охватывал церкви. Наполеон смотрел на пожар из окон Кремля и, по свидетельствам очевидцев, шептал: «Что за люди. Это скифы».
Пожар бушевал почти неделю. К его концу было уничтожено около трёх четвертей всех строений Москвы.
Кто поджёг город — вопрос, который историки спорят до сих пор. Французы были убеждены: это приказ московского генерал-губернатора Фёдора Ростопчина. И основания для такой версии были весомые. Ростопчин заблаговременно вывез из города архивы, сокровища Оружейной палаты и — что особенно показательно — все пожарные трубы. Город остался без средств тушения. Позже, уже в эмиграции, он то отрицал свою причастность, то намекал на неё. Прямого приказа так и не нашли.
Есть и другая версия: пожар стал следствием хаоса. В оставленном городе действовали выпущенные из тюрем уголовники, мародёры, солдаты из разных армий. В деревянных домах разводили костры прямо внутри. При сильном ветре достаточно одной искры. Скорее всего, правда была и там, и там — организованные поджоги наложились на общую анархию.
Французские военно-полевые суды вынесли суровые приговоры примерно четырёмстам горожанам. Огонь это не остановило.
Великая армия, рассчитывавшая найти здесь зимние квартиры и провиант, оказалась среди дымящихся развалин. Солдаты мародёрствовали в уцелевших домах и церквях. Из Оружейной палаты вывезли старинное оружие, царские регалии. Успенский собор превратили в конюшню. Александр Бенкендорф, вошедший в Кремль после ухода французов, писал, что был «охвачен ужасом» — мощи потревожены, гробницы осквернены, иконы расколоты.
Наполеон из Кремля продолжал управлять империей. Он трижды отправлял Александру I предложения о мире. Ни одно не получило ответа.
Русский царь был непреклонен. А это значило только одно: засидеться в Москве — самоубийство.
Перед уходом Наполеон решил оставить о себе память. Он приказал взорвать Кремль. Французские сапёры заложили пороховые заряды под стены, башни, главные здания. Работу выполняли русские рабочие под принуждением. Седьмого октября армия двинулась прочь.
С девятнадцатого по двадцать третье октября город содрогался от взрывов. Водовзводная башня рухнула. Пострадали Никольская и Петровская башни, здание Арсенала, кремлёвская стена. Французы пытались взорвать и колокольню Ивана Великого — самое высокое здание Москвы. Но она устояла. Обрушились лишь поздние пристройки.
Кремль спасли двое: дождь и москвичи.
Оставшиеся в городе жители, рискуя жизнью, бросались к заложенным зарядам, тушили и перерезали фитили. Монахи Чудова монастыря действовали под проливным дождём, который разразился в те дни как будто по расписанию. Если бы не они — сердце России могло бы превратиться в груду камней.
Наполеон ушёл. Но не туда, куда хотел.
Его план состоял в том, чтобы обойти русскую армию и выйти на Калужскую дорогу — к нетронутым, богатым провиантом губерниям. Кутузов разгадал манёвр. Двадцать четвёртого октября у Малоярославца разгорелось ожесточённое сражение — маленький городок восемь раз переходил из рук в руки.
Французы взяли его. Но русская армия встала южнее — готовая к новой битве.
В тот день, по свидетельствам мемуаристов, Наполеон попросил своего врача приготовить яд. С тех пор он носил его при себе. А потом отдал приказ, которого никто не ожидал: поворачивать на разорённую Смоленскую дорогу.
Ту самую, по которой они пришли.
Отступление превратилось в катастрофу. Армия таяла. Не хватало еды, фуража для лошадей. Артиллерию бросали прямо на дороге. По пятам шли казаки и партизанские отряды — не давая ни минуты покоя. Когда ударили ранние морозы, ослабленные, плохо одетые солдаты умирали тысячами.
Апогеем стала переправа через реку Березину в конце ноября. Русские армии с двух сторон едва не замкнули кольцо. Наполеону с гвардией удалось прорваться. Но тысячи солдат нашли конец в ледяной воде.
На монументе в честь Бородинской победы позже выбьют: вторглось в Россию 554 000 человек. Вернулось — 79 000.
Тридцать шесть дней в Москве стали для Великой армии ловушкой, из которой не было выхода. Наполеон вошёл в пустой город как властелин Европы. Вышел — как человек, проигравший войну, которую считал уже выигранной.
Он так и не понял главного. Русские не играли по его правилам. Они вообще не играли — они просто не собирались сдаваться.
И это не случайность. Это закономерность.