Любовь к жизни – это значит любовь к правде, И. Кант
Опера «Леди Макбет Мценского уезда», написанная Дмитрием Шостаковичем по очерку Николая Лескова, звучит как бескомпромиссная дефиниция структуре человеческого желания. Эта история редукции психического до инстинкта обретает почти физическую плотность: внутренняя драма Катерины становится слышимой и почти разрывающей пространство.
Катерина Измайлова — молодая женщина, оказавшаяся лишь функцией в символически мертвом мире. Самая первая сцена вызывает только злость: свекр открыто и прямо обвиняет невестку в отсутствие детей, так как не в силах "увидеть" сына, и это заставляет задуматься о том, какой он отец. Также как и возникает вопрос, каким отцом был бы Зиновий, даже если бы дети каким-то образом появились, несмотря на отсутствие секса в их паре с Катериной. Фигура Бориса Тимофеевича окрашена в сложную гамму. Он кажется тираничным, захватывающим пауком, который считает себя вправе контролировать жизнь всех вокруг, и при этом невыносимо одиноким, немного параноидальным, не лишенным человеческих желаний стариком: он любит вкусно поесть и признается в бурной молодости, да и задумывается о том, чтобы закрутить роман с невесткой. Он относится к Катерине как к своей собственности, запирает ее на ключ, как сокровище, ходит вокруг дома ночью, чтобы ее не украли, ему чудятся воры, и его гнев вызывает не столько сам факт ее связи с Сергеем, сколько то, что он сам не успел. Конечно, Катерины как субъекта тут совсем нет, она объект и для Зиновия, который использовал ее для женитьбы, чтобы создать видимость взрослости, 5 лет фактически не жил с ней и перед отъездом целует прежде всего отца, а с ней чуть ли не забывает попрощаться. Будучи насильно объективированной со всех сторон, Катерина продолжает попытки чувствовать, наведываясь, например, к работникам на их тусовку, но и для них она объект-хозяйка, кроме Сергея.
Встреча с Сергеем, в этом смысле, это момент рождения Катерины как субъекта, впервые для ее желания есть место, на него отвечают. Желание для субъекта — это всегда риск. Оно нарушает порядок, ставит под угрозу стабильность, разрушает прежнюю идентичность. Но именно через желание человек становится живым. Музыка Шостаковича дает возможность прожить этот процесс — с его избыточностью, тревогой, телесностью. Желание Катерины звучит как сила, которой нет места в репрессивном тесном социальном пространстве. Найдя объект и место, позволение быть, оно обретает себя и возникает жизненная необходимость освободиться от контроля, подавления, а может быть еще и отомстить за предыдущие 5 лет ограничений и эмоциональной пустоты. Полагаю, что с точки зрения бессознательного Катерины убийство свекра и мужа — это акты разрыва с архаичной структурой, которая воплощала в себе запрет на жизнь, но при этом ничего не давала взаимен, никакой иной опоры. Вспоминается миф про праотца, когда убийство праотца, который позволял себе все, становится символом образования социума и общества, однако в нашем варианте, акты "освобождения" привели к катастрофе. Катерина вытесняет вину за преступления, не позволяя себе символизацию, что нарушает процесс вытеснения и представления возвращаются, актуализируя навязчивое повторение.
Сергей для Катерины в действительности лишь экран для проекции, она не знает его и не может его любит. Она любит возможность быть, которую она обретает, получая отражение своего желания в нем. К сожалению, Катерина в силу ли своей необразованности, или незнания себя, не способна это понять. Она не присваивает себе себя, а отдает себя другому, поэтому, когда объект, ради которого были разрушены все запреты, оказывается пустым, трагедия достигает своей психологической кульминации. Утрата Сергея для Катерины равна утрате самой себя.
Не удивительно, что после статьи в газете «Правда» от 28 января 1936 года «Сумбур вместо музыки» произведение было фактически запрещено. Женское желание, не вписанное в патриархальный порядок, пугает. Женщин оно пугает в силу естественной гендерной идентификации. Мужчин оно страшит вдвойне в силу репрессированной первичной женской идентификации, которая была отброшена и заменена мужской идентичностью (тут я отсылаю читателя к статье про бисексуальность). Желание Катерины воспринимается как хаос, как угроза социальной структуре, порядку, закону.
Желание невозможно полностью подчинить закону, кажется, что они должны комплементарно дополнять и защищать друг друга. Катерина - не чудовище, не «падшая женщина», она — эмбриональный субъект, который трагически не имел возможности символически встроить свое желание в мир, потому что родился слишком поздно.
