Не родись красивой 122
— Меня зовут Ольга Комарова. Я знала маму Пети и даже обещала ей не оставлять ребёнка.
— Она просила вас об этом?
— Да, она просила меня.
— Как её зовут?
— Это Марина Завиваева.
Мария Михайловна достала какую-то папку с бумагами и открыла её. Движения были точные, деловые.
— А ваша как фамилия?
— Меня зовут Ольга Комарова, — повторила Ольга, чувствуя, как голос становится глухим.
Мария Михайловна подняла глаза, словно замечая в этом повторе не просто ответ, а напряжение.
— Откуда же вы знаете Марину Завиваеву?
— Мы познакомились давно, — Ольга замялась.
Слова встали поперёк горла. Ей не хотелось произносить слово «арест». Оно было, как клеймо: скажешь — и всё, уже не отмоешься, уже на тебя будут смотреть иначе. Она потупила взор, будто там, на полу, можно было найти спасение.
— Продолжайте, я слушаю.
Мария Михайловна оторвалась от бумаг, посмотрела на Ольгу и вновь принялась читать, но теперь читала как будто вполуха: настоящая проверка шла не по строкам, а по тому, что скажет сама Ольга.
— Продолжать-то особо и не о чем, — сказала Ольга, пытаясь ускользнуть от острых углов.
— В момент знакомства где вы жили? — Мария Михайловна не намеревалась прекращать расспросы. Наоборот, её очень интересовала эта история.
Ольга глубже вдохнула. Её снова пробрала дрожь — не телом, а изнутри, как бывает, когда понимаешь: от твоего ответа зависит не только твоя судьба.
— Мы были из одного небольшого городка, — сказала она тихо.
Мария Михайловна вела себя так, как ведёт учительница с учеником, который плохо выучил урок: терпеливо, строго, не повышая голоса — и именно от этого становилось ещё страшнее.
— Если вы давно знакомы, то, скорее всего, должны знать, кто отец ребёнка?
Ольга испуганно подняла глаза. Этот вопрос, сказанный ровно, без нажима, ударил сильнее крика. Будто её подвели к самому краю и предложили сделать шаг. Она почувствовала, как по спине прошёл холодок, хотя в кабинете было тепло.
— Нет… этого я не знаю, — сказала она. — Марина вообще ничего об этом не говорила.
Марья Михайловна чуть наклонила голову, не отрываясь от Ольги, как будто проверяла: правда ли это “не знаю”.
— А вы сами как думаете?
— Я не знаю, — опять повторила Ольга и торопливо добавила, будто оправдывалась за своё незнание: — Мы больше общались уже потом, когда Петенька родился.
Марья Михайловна не перебивала. И на молчание Ольги тоже отвечала молчаливой паузой — такой, в которой слышно, как скрипят на стене часы.
Ольга сидела, опустив руки на колени, и чувствовала себя школьницей перед строгой учительницей.
— Это общение, которое случилось у вас потом, произошло уже на этапе? — Марья Михайловна изучающе смотрела на Ольгу.
Её взгляд был тяжёлый и, казалось, пронизывал насквозь. Конечно же, она всё знала.
Ольга потупилась.
— Да… на этапе.
Сказать вслух было страшно. Будто вместе с этим словом в кабинет вошёл запах вагона, гул толпы, тюремная сырость.
— Так, а как же вы оказались среди осуждённых?
Ольга сглотнула. Пальцы сами собой сжались в кулак.
— Меня осудили по ошибке. Двое молодых людей сказали, что я бывшая барышня.
— А вы? — тихо спросила Марья Михайловна, и в этом “а вы” было всё: и недоверие, и проверка, и ожидание.
Марья Михайловна не спускала глаз с Ольги.
— А я жила в деревне, а потом в городе работала на шерстяной фабрике.
— То есть вы не барышня?
— Нет, — ответила Ольга.
Слово прозвучало просто, но внутри у неё всё дрогнуло. Ей казалось, что она не просто отвечает — она каждый раз заново доказывает свое право на свободное дыхание.
Марья Михайловна полистала бумаги в папке, словно сверяясь не только с делом, но и с собственной интуицией. Потом подняла голову.
— Что вы хотите сейчас?
Ольга чуть подалась вперёд, как будто от этого могла приблизить нужный ответ.
— Я бы хотела просить разрешения видеть Петеньку.
Марья Михайловна задумалась. На лице её отражались эмоции: сначала строгость, потом сомнение, потом какая-то усталость человека, который каждый день вынужден принимать решения не по сердцу, а по правилам. Ольга не дышала — ждала. От одной фразы зависело всё, ради чего она шла сюда сквозь мороз и слабость.
Марья Михайловна стала спокойной и ответила:
— По большому счёту, я не против.
— Да, — Марья Михайловна перелистнула несколько листов и, не поднимая глаз, произнесла ровно, как читают по делу: — Мать ребёнка, Марина Петровна Завиваева, признана кулацким элементом, и ребёнок отдан на попечение государству. Вы, насколько я понимаю, имеете справку об освобождении?
— Да, — быстро согласилась Ольга.
Она даже не сразу поняла, что в словах Марьи Михайловны прозвучало не только “по делу”, но и нечто важное: признано, оформлено, записано. Значит, у Пети уже есть бумажная судьба, и эта судьба сильнее любых прошений.
Марья Михайловна закрыла папку, на секунду задумалась, потом сказала:
— Ну что ж. Я вам разрешу посещать Петю.
Ольга почувствовала, как внутри что-то отпустило. Как будто ослабла тугая верёвка, которая всё это время держала её на грани.
— Я очень вам признательна, — проговорила Ольга, и голос её дрогнул.
Марья Михайловна прищурила глаза, разглядывая её внимательнее.
— А вы на крестьянку не похожи, — сказала она. — Они не знают такого слова: признательна. Ну да ладно.
Ольга покраснела. Не от обиды — от неожиданности. Ей хотелось объяснить, что слова бывают разные, но благодарность — одна и та же. Но она промолчала. Здесь любое лишнее объяснение выглядело бы оправданием.
Ольга встала, но не торопилась уходить. Казалось, если она выйдет сейчас — всё, что только что ей разрешили, растворится, как сон. Марья Михайловна заметила это, посмотрела прямо.
Ольга собралась с духом и спросила, нет ли в детдоме какой-либо работы:
— Я готова делать, что скажете… за еду.
Марья Михайловна ответила не сразу, будто ей и самой хотелось сказать что-то мягче, но она держалась в рамках своих инструкций и правил.
— Работы у нас нет. И хотя зарплаты совсем маленькие, а нагрузки большие, люди держатся за свои места. В этом плане помочь я вам ничем не могу.
Слова были спокойные, окончательные. Не “не хочу”, а “не могу”.
Ольга кивнула. Она подошла к двери, взялась за ручку, чувствуя, как в груди снова поднимается тяжесть.
С одной стороны, она была очень рада, что может беспрепятственно посещать Петю. С другой — работа была ей просто необходима.