Папа, это я». Спустя десять лет тишины он открыл дверь, и я поняла: время не лечит, оно просто меняет декорации для нашей главной встречи.
— Чай будешь? — голос отца треснул, как старый лед на реке.
Он не бросился обнимать, не просил прощения. Просто отошел вглубь кухни, сутулясь сильнее, чем в моих воспоминаниях. Я села на край знакомого табурета. В этой квартире пахло моим детством: старыми книгами, мятой и почему-то хозяйственным мылом.
— Ты изменилась, Лель, — он возился с комфоркой. — Глаза стали... взрослые.
— Десять лет, пап. Было бы странно остаться подростком. Почему ты не звонил?
Он замер с чайником в руке. Пауза зазвенела в ушах. Я ждала оправданий, обвинений в адрес матери или жалоб на здоровье. Я приготовила целый список колких фраз, которые копила с двадцати до тридцати лет.
— Боялся, — бросил он, не оборачиваясь. — Боялся услышать, что тебе без меня лучше.
Мы пили чай в сумерках. Говорили о пустяках: о его работе в депо, о моей карьере в маркетинге. Ни слова о том, почему он ушел тогда, захлопнув дверь перед моим носом. Обида, казавшаяся монолитом, вдруг начала подтаивать, превращаясь в липкую грусть.
Когда я встала, чтобы уйти, он вдруг суетливо бросился к комоду.
— Подожди. Я... я знал, что ты придешь. Сегодня же твой день.
Он протянул мне маленький, криво упакованный сверток. Внутри оказалась старая деревянная шкатулка, которую он начинал вырезать еще в моем детстве. На крышке сияли свежим лаком десять крошечных, аккуратно вырезанных звезд.
— Каждый год, в твой день рождения, я добавлял по одной, — прошептал он. — Прости, что не дарил. Я просто хранил их для тебя. Все десять.
Я прижала шкатулку к груди. Внутри что-то тихонько звякнуло — там лежали ключи от его квартиры с биркой «Для Лели».