Рядом уже замедлялись одногруппницы, перешёптываясь; глаза их округлялись от любопытства. «Синичкина? И к ней – цветы?» – почти слышала она их немой вопрос.
– Ого, Синичкина, кто это? – раздался заинтересованный голос. Это не удержалась одна, Морозова, та, что всегда спрашивала про девственность и парней. – Брат твой?
Саша вдохнула горьковатый, пыльный запах дешёвых цветов и подняла подбородок. Взгляд её скользнул по его лицу: Тим смотрел куда-то в сторону, лишь покрасневшими ушами выдавая своё смущение.
– Так… – загадочно ответила она Морозовой, заставляя голос звучать лениво-равнодушно. – Один знакомый.
Однокурсницы недоверчиво захихикали, но отступили. Тимофей фыркнул, услышав «знакомый», но промолчал. Так всё и началось.
Он стал появляться: то под вечер у корпуса, то у её общаги. Не каждый день, но с упрямой регулярностью. Провожал её под руку, водил в кино на дурацкие комедии, где они оба хохотали над одними и теми же шутками. Сидел с ней в дешёвой кафешке, разбивая печенье в её капучино.
По форме всё стало иначе: у неё теперь был «тот самый», «парень с цветами», «загадочный знакомый». Спроси Морозова или кто-то снова про девственность, Саша могла бы фыркнуть и ответить: «Да какая вам разница». Щит был выкован. Она перестала втягивать голову в плечи.
Но по сути… по сути ничего не изменилось. Они говорили о том же: о его работе в мастерской, о её сложных пациентах на практике, о том, как обстоят дела дома, в Пореченске. Ссорились из-за политики в мессенджере, спорили о музыке. Он по-прежнему дразнил её «Мелкой», а она его – «Балбесом». Ни намёков, ни вздохов, ни признаний. Не было и попыток поцеловать её на прощанье. Лишь дружеское похлопывание по плечу или неловкое объятие, когда ей становилось совсем тоскливо.
И это было хуже всего, потому что она начинала ждать. Каждый раз, когда он брал её за руку, чтобы перевести через дорогу, её ладонь горела. Когда он в кинотеатре наклонялся к ней, чтобы шепнуть что-то едкое про героя, она замирала, ловя его тёплое дыхание и думая: «Сейчас. Сейчас повернётся и…». Но он не поворачивался. Он смотрел на экран.
Она ловила себя на том, что ищет в его привычных жестах, редких улыбках, молчаливом упорстве – подтверждение: это не игра из жалости. Что это оно, настоящее. Такой его странный, неуклюжий, тихий способ сказать то, чего он не мог выговорить тогда, в общаге. Ведь не может же человек просто так, из дружбы, тратить столько времени, сил, своих скудных студенческих денег? Не может же он просто так смотреть на неё иногда, будто забыл, как дышать?
Она убеждала себя, что видит в его прозрачных зелёных глазах не просто привычную привязанность, а нечто глубже – тревожное и сильное. Что его молчание – не пустота, а наполненность, с которой он не знает, что делать. Ведь он привык любить безопасно, на расстоянии, в формате мимолётных влюблённостей, которые не грозили потрясти основу его мира – их дружбу. А в эту тёплую, прочную, ежедневную близость он, как слепой щенок, тыкался носом, но не решался назвать по имени.
Саша ждала, что он назовёт. Что однажды, когда они будут сидеть в кафе, и она снова будет рассказывать что-то смешное и злое про преподавателей, он перебьёт её, возьмёт за руку и скажет то самое. Простое, но такое важное.
Тимофей никогда не перебивал. Он слушал, кивал, подливал ей чай. И от этого её надежда становилась только острее, превращаясь в тихую, сладкую муку. Она влюблялась в него не стремительно, а как тонула – медленно, с каждым днём, с каждым их не-свиданием, с каждой его не-нежностью. И думала, что он, конечно, тонет тоже. Просто он всегда хуже плавал. Ему нужно больше времени, чтобы понять, что вода уже над головой.
Но он, казалось, даже не пробовал. Он просто молча шёл рядом по дну, держа её за руку, и она ждала, что вот-вот он потянет её наверх, к свету, к воздуху, к заветным словам.
А он просто шёл. И молчал.
…Всё началось с игры, ну, или так казалось. Каникулы, Пореченск, пустая родительская квартира. Они сидели на стареньком диване в её комнате, бились в какую-то глупую видеоигру, кричали и пихали друг друга локтями. Азарт, смех, детство, вывернутое наизнанку, но всё ещё узнаваемое.
Вдруг он замолчал. Она почувствовала это раньше, чем осознала: тишина, плотная и звенящая, ворвалась в пространство между ними. Саша повернула голову, чтобы спросить, что стряслось, и увидела его взгляд. Тим смотрел не на экран, а на неё. Странно, без тени привычной ухмылки.
– Ты чего? – выдохнула она, и её голос прозвучал слишком громко в этой новой тишине.
– Ничего, – пробормотал он.
Но это было не «ничего». Его рука, большая, тёплая, легла ей на бедро поверх джинсов. Сердце у неё ёкнуло и замерло. А потом он наклонился.
Первый поцелуй оказался неловким – он промахнулся, его губы лишь коснулись уголка её рта. Второй же был совсем другим. Он целовал жадно, почти отчаянно, словно пытаясь впитать её целиком.
Саша замерла, отдавшись потоку. Внутри всё горело и плавилось. Она чувствовала дрожь рук, слышала, как бешено колотится его сердце под тонким хлопком футболки. И в этом крылась странная, переворачивающая всё сила: в этот момент уязвимым казался он – её каменный идол, её вечный дразнила. Он был красив: растрёпанный, с полузакрытыми глазами, с сосредоточенным и почти потерянным выражением лица.
Мысль пронеслась яркой вспышкой: он не стал бы этого делать, если бы не… Ведь он помнит тот разговор. Помнит. Значит…
Значит, сейчас. Сейчас он скажет.
Тимофей осторожно уложил её на диван, не отрывая взгляда от её лица, пока снимал одежду – свою и её. Когда дело дошло до главного, Тим замер.
– Больно? – тревожно спросил он.
– Нет, – соврала Саша. – Продолжай.
Внезапно всё кончилось. Стало тихо, слышно было только их тяжёлое дыхание. Тим откинулся к спинке дивана. Гладил её пальцами, медленно и, наверное, неосознанно. Смотрел в потолок. Его сердце колотилось прямо у неё под ухом. Саша лежала, прислушиваясь, и ждала. Вот-вот. Сейчас он повернётся, посмотрит в глаза и произнесёт три слова. Или хотя бы тихое «Саш…» – ласково, не как всегда. Или даже дурацкое «вау». Ну хотя бы нежный поцелуй или любое слово, которое станет ключом, отпирающим эту новую, страшную и прекрасную реальность.
Тим глубоко вздохнул, повернувшись на бок. Его лицо оказалось совсем близко. В полумраке зелёные глаза смотрели на неё пристально, почти незнакомо. Он открыл рот и спросил:
– А что, можно теперь регулярно обращаться? Или только один раз нужно было?
Внутри у неё что-то с грохотом оборвалось. Не больно даже. Стало пусто, как будто из-под ног выдернули последнюю ступеньку, и она уже летела в пропасть, даже не успев испугаться.
Он, видимо, ждал ответной колкости. Но, увидев её лицо – застывшее, с широко распахнутыми глазами, в которых не было ничего знакомого, ни злости, ни насмешки, – ухмылка сползла с его губ.
– Саш… – начал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность.
Она резко отстранилась, сбросив его руку.
– Всё, – сказала она каким-то чужим голосом. – Проваливай.
Тимофей медленно повернул голову. В зелёных глазах плескалось непонимание – настоящее, глупое.
– Чего?
– Проваливай, говорю, – Саша уже сидела, отворачиваясь, ища свою футболку на полу. В горле вставал ком, который надо было задавить злостью.
Он сел рядом. Провёл рукой по лицу.
– Прости, я туповат, не догоняю… – начал он свой привычный, дурацкий трюк.
Это стало последней каплей.
– Что тут понимать?! – её голос сорвался на крик, хлёсткий и визгливый. – Вали отсюда! Всё кончено! Понял?!
Он смотрел на неё, будто видел впервые. Губы дрогнули, Тим что-то хотел сказать, но лишь засопел. Молча, неловко, стал собирать свою одежду. Одевался, повернувшись к ней спиной, широкие плечи напряжены.
Стоя уже в дверях комнаты, он не решался: уйти или вернуться. Саша вскочила, подошла и с силой толкнула его в плечо.
– Я сказала, проваливай!
Тим оступился, вышел в коридор. Обернулся. Бледное, сжатое лицо.
– Дура, – бросил он хрипло, беззлобно, с каким-то тупым отчаянием. И хлопнул дверью.
Звон стекляшек в старом советском светильнике над головой затих. Тишина вернулась, но теперь она была иной: тяжёлой, выжженной.
Дрожа, Саша застыла посреди комнаты, затем двинулась, как робот. Подняла с пола покрывало, скомкала его, отнесла в ванную, замыла пятно и затолкала в стиральную машину. Осталось только заблокировать его везде, что она и сделала, методично стирая следы многолетнего его присутствия в своей жизни: соцсети, мессенджеры, фото. Даже музыку, ту, что нравилась ему и ассоциировалась с ним, Саша удалила.
Физические следы были уничтожены. Остальное – внутри. Глухая, рвущаяся наружу ярость. И стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Взглянула на своё отражение: растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо, глаза, слишком яркие. Никакой тайны, никакой загадки. Просто дура.
И тогда, глядя себе в глаза, она проговорила вслух, ровно и чётко, как заклинание:
– Ну и хорошо. Был парень. Козёл. Расстались. Всё в порядке. Всё как у людей.
Она повторила это ещё раз, шёпотом. Потом ещё. Выстраивая из этих слов новую правду, в которой не было места его молчанию, её ожиданиям и этой чудовищной, обжигающей пустоте, что осталась вместо того, что должно было быть любовью.
(Текст здесь в урезанном варианте, без сцен 18+)