Пять лет назад.
Общага встретила Сашу запахами старого линолеума, сырости и дошиков. Она поднималась по лестнице, игнорируя любопытные взгляды. Рука в кармане куртки сжимала телефон. Можно было бы позвонить, но она не стала, просто приехала. Так и надо – без предупреждения, иначе передумает. Дверь его комнаты была приоткрыта. Стучаться не стала, толкнула плечом.
Тимофей сидел за столом, заваленным проводами и платами. Увидев её, моргнул, словно от яркого света, сдёрнул наушники, улыбнулся:
– Кого я вижу!
Саша вошла, закрыла дверь спиной. Стояла, не снимая куртку.
– Тимыч, – голос сорвался на первом же слове. Она кашлянула, сглотнула комок. – Дело есть...
– Кого надо грохнуть?
– Слушай… давай... – Саша повела плечом, отвернулась к окну. На подоконнике пылились три пустые банки из-под энергетика. – Знаешь что... в общем... будь моим первым.
В тишине она услышала, как где-то на этаже хлопнула дверь, где-то засмеялись.
– Прямо сейчас? – усмехнулся он, явно не веря в серьёзность её намерения.
– Дверь закрывается?
– Ты чë, совсем спятила?
– Надо, – выдохнула она.
Тим поднялся. Высокий, неуклюжий в тесноте комнаты. Подошёл ближе, но не касаясь.
– Ты что удумала? – спросил он тише, уже без смешка.
– Говорят тебе, надо! – её голос дрогнул, стал выше. Она сжала кулаки в карманах. – Всё равно ведь придётся рано или поздно это сделать. Лучше уж с тобой, чем с кем-нибудь чужим и противным.
Он провёл рукой по лицу, от лба к подбородку, будто стирая маску.
– Ага, – произнёс он глухо, – но потом встретишь кого-нибудь, влюбишься и пожалеешь, что это был я.
Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде была какая-то усталая, почти отцовская жалость. От этого стало в тысячу раз больнее.
– Я, может, в сорок лет встречу, – выдавила она, пытаясь вставить в голос издёвку. Получилось хрипло и жалко. – Тогда уже и помирать пора. Ха-ха-ха. Тимыч, будь другом?
Она видела, как он внутренне содрогнулся от этого «будь другом». Это была её последняя карта, козырь их двадцатилетней дружбы.
– Мне просто… некомфортно, – начала она, и слова потекли сами, горькие и неровные. – Я и так белая ворона. Урод. Все вокруг парочками, а я… даже не знаю, как это – флиртовать. О чём с ними говорить. Меня в колледже до сих пор дразнят: «Синичкина, а ты девственница ещё? От вида задницы мужской в обморок не падаешь?» – и хохочут. Пусть хоть в чём-то я буду «как все». Хоть в этом. Понимаешь?
Он понимал. Саша видела это по сжатым губам, по тому, как его взгляд соскользнул с её лица на пол. Тим всегда чувствовал её боль острее других, и сейчас это стало её оружием против него.
– Ну, так, может, я… пару раз, там… это… тебя провожу, – начал он неуверенно, разводя руками. – Цветы подарю, что-нибудь такое? Побуду твоим парнем? Для вида.
Это было хуже отказа. Это была насмешка, пусть и невольная.
– Нет, – она резко мотнула головой, короткие волосы хлестнули по щекам. – Фигня это. Игра в куклы. Мне не игрушки нужны.
– Ну, знаешь, Синичка… – Тим вздохнул, и в этом вздохе была вся его беспомощность.
Он замолчал, уставившись в стену за её спиной. Потом медленно, будто каждое слово весило тонну, добавил:
– Да не обращай ты на них внимания. На этих… идиоток.
И это стало последней каплей. Она закипела.
– Да ты не понимаешь! – выкрикнула она, и голос сорвался в отчаянный крик. Он отшатнулся от волны её боли. – Ты не знаешь, каково это – каждый день быть гадким утёнком! Когда даже твоя сестра – лебедь! Когда все смотрят на тебя и думают: «Что с ней не так?» Мне надоело быть «не так»! Надоело быть одной!
Саша замолчала, задыхаясь. Комната поплыла перед глазами. Она ждала, что он сейчас обнимет её, прижмёт к своей широкой, тёплой груди, скажет… что угодно. Но он не двигался. Стоял как столб, и в его глазах плавала паника.
Она всё поняла. Развернулась, схватилась за ручку двери.
– Ладно. Забудь.
– Саш, подожди…
Но она уже выскочила в коридор. Бежала по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. В ушах гудело от стыда и боли. Она предложила ему самое ценное, что у неё было, – свою уязвимость, свою дружбу как валюту. А он… предложил ей цветы. Как всем нормальным девушкам.
На улице моросил холодный осенний дождь. Она села в трамвай. Только теперь до неё дошло, что она натворила. И что он действительно, по-своему, пытался её спасти от неё же самой.
А ещё до неё дошла его невысказанная мысль, витавшая в воздухе комнаты: «Если я сейчас соглашусь, мы потеряем всё. Навсегда».
Тим выбрал дружбу. А она только что своими руками начала её ломать.
Саша положила голову на спинку сиденья впереди и зарыдала – тихо, безнадёжно, как плачут, когда тебе почти двадцать и ты уверена, что жизнь уже кончилась, не успев начаться.
...Ей было лет семь. Они сидели на кухне: она, мама и баба Роза – папина мать. Саша старалась не шевелиться, пила чай с блюдечка и чувствовала на себе взгляд. Не мамин. Взгляд бабы Розы был другим: скользящим, как мокрая тряпка по стеклу.
– Ну что, Александра, как школа? – спросила бабушка, но даже не слушала, что она там пробормотала в блюдце. Её глаза уже бегали по Сашиному лицу. – Худая какая. И мелкая. Вон Женька в её годы уже красавица была. А эта… угловатая какая-то. Вся в тебя, Инна.
Саша почувствовала, как её босые ноги под столом невольно съёжились. Она знала, что сестра Женя – красивая, на неё все любовались. А на неё, Саню, смотрели вот так, как баба Роза. И говорили «ах» не от восторга, а с таким… протяжным вздохом.
– И черты… – бабушка прищурилась. – Губы тонковаты. Носик… острый. Не по-детски серьёзное личико. Не в нашу породу.
Мама что-то тихо сказала, но Саша уже не слушала. Она вжалась в стул, желая исчезнуть, раствориться, чтобы это лицо – худое, с острым носом – куда-нибудь спрятать.
Баба Роза наклонилась. Пахнуло резкими духами и чем-то кислым. Холодный палец ткнул её под подбородок, вынуждая поднять голову.
– Глазки-то подними, чего уткнулась, – прозвучало над ней.
Саша подняла взгляд прямо в глаза бабушке.
Та внимательно разглядывала, затем тяжело вздохнула. Долго, протяжно, словно внутри у неё что-то мучительно болело.
– Эх… – прошелестела она. – Только вот глаза… Ну прямо… Совсем не отсюда. Такие… недетские. Странные.
Она отпустила Сашин подбородок и откинулась назад, качая головой. Саша опустила взгляд обратно в блюдце, в чайную гущу на дне. Ей было непонятно «недетские», но «странные» она поняла. Поняла по этому вздоху. Значит, глаза тоже неправильные. Значит, всё в ней не так. И даже то, что, может, и могло бы быть красивым – оно «не отсюда». Лишнее, чужое, как пуговица, пришитая не на ту дырочку.
После ухода бабушки она подошла к зеркалу в прихожей, встала на цыпочки и стала разглядывать себя. Худая, да. Кости торчат, как у вороны. Мелкая, угловатая – прямо как сказали. Губы тонкие, нос – клюв. А глаза… Саша прищурилась. Они были слишком большие для этого лица. И в них не было того, что она видела в глазах других девочек – ни мягкости, ни весёлого блеска. Её глаза смотрели из зеркала пристально и холодно, как льдинки, будто видели всё насквозь. Видели, какая она… неправильная.
Она отвернулась от зеркала. Щёки пылали. Внутри стало очень тихо и пусто. И в этой тишине родилось слово. Не громкое. Шёпотом. Но от этого ещё страшнее: урод. Всё встало на свои места.
К тому зеркалу она больше не подходила просто так. А если приходилось, бросала лишь мимолётный взгляд, тут же отводя глаза. Старалась, чтобы волосы закрывали лицо. Разговаривая со взрослыми, смотрела на их руки или в окно. Ведь если она посмотрит им в глаза – своими «странными», «не отсюда» глазами – они увидят. Увидят, что она знает. Знает, что она урод. И снова вздохнут: «Эх».
Она не думала о будущем. Она просто знала правду: мир – это место, где на таких, как она, вздыхают. И она научилась прятаться. Прятать своё лицо. И особенно – свои глаза.
...Это случилось через две недели после того, как она вылетела из его общаги, сгорая от стыда. Саша уже решила: всё, конец. Больше никаких предложений, никаких глупостей. Будет сидеть в своей раковине, как улитка, и доучиваться. Улитки, наверное, не страдают от одиночества. У них есть раковина.
Выходя из корпуса после последней пары, она втянула голову в плечи от промозглого ветра. И увидела его.
Тимофей стоял у чугунного фонаря, такой огромный и не к месту в этой студенческой суете. В руках у него был букет. Не розы, не тюльпаны, а какие-то рыжие, растрёпанные хризантемы, купленные, наверное, у бабки возле магазина.
Он смотрел под ноги и казался настолько несчастным и нелепым, что у неё сердце ёкнуло от какой-то странной, щемящей жалости.
Подняв глаза, он нашёл её в толпе, и по его лицу пробежала волна облегчения. Подошёл, протягивая цветы, как палку-выручалку.
– На, – буркнул он. – Это тебе.
– За цветы денег не отдам, – сказала она, взяв цветы и стараясь не выдать дрожь в голосе. – У меня нету лишних.
Он махнул рукой, усмехнулся той своей неловкой, кривой усмешкой.
– Обойдусь.
Рядом уже замедлялись одногруппницы, перешёптываясь; глаза их округлялись от любопытства. «Синичкина? И к ней – цветы?» – почти слышала она их немой вопрос.
– Ого, Синичкина, кто это? – раздался заинтересованный голос. Это не удержалась одна, Морозова, та, что всегда спрашивала про девственность и парней. – Брат твой?