Тимофея она знала всегда. Ещё когда он не был никаким не Тимофеем и даже не Тимом, а просто Тимкой. Позднее – Тимычем или Тюленем. Она же для него была Саней, Мелкой или Синичкой – от фамилии.
Сначала был детский сад. Первое воспоминание: он ревел. Не просто плакал, а орал на всю группу, с ртом, похожим на зияющий тоннель в песочнице, и лицом, перепачканным какао и соплями. Она подошла из любопытства, посмотрела: «Фу, грязный». Плюнула (почти попала) и ушла. Увидев, что его «спектакль» оценили, он тут же перестал реветь.
Затем последовало забавное и важное открытие. Им было лет пять, может, меньше. После тихого часа их почему-то заперли в спальне – нянька забыла. Они сначала стучали, потом устали, затем принялись исследовать пространство. И самих себя.
– Тимка, а что у тебя там? – спросила Саша, не испытывая ни тени смущения, потому что в их возрасте стесняться было ещё рано.
– Писюн. А у тебя?
– Нету.
Они с интересом и научным любопытством изучали, чем девочки отличаются от мальчиков, как рассматривали бы новую игрушку или жука.
– И, правда, нету, – задумчиво констатировал Тимка.
Двор был их вселенной, песочница – центром галактики. Они рыли тоннели для его машинок, и у неё всегда получались глубже и хитрее.
– Ты не так делаешь, – ворчала она, выковыривая песок из-под ногтей. – Надо под углом копать, а то обвалится.
– Я так хочу, – упрямился он.
– Дурак. Смотри, как надо.
И он наблюдал, как её маленькие, быстрые руки выстраивали целые подземные города, которые потом их общий враг – Ванька со второго этажа – громил одним пинком сапога. Тогда они, забыв о разногласиях, объединялись, засыпая Ваньку песком и шишками, пока тот не сбегал, рыдая почти так же громко, как когда-то Тимка.
Играли они и с другими во всё подряд: в «чай-чай-выручай», в «вышибалу», в «казаков-разбойников», но всегда были друг за друга. Он был сильнее и быстрее, она – вреднее и хитрее. В «вышибале» он ловил мяч, прикрывая её своей спиной. В «казаках-разбойниках» она придумывала такие тайники, что их не могли найти целый день. И они сидели, прижавшись друг к другу в узком пространстве под лестницей, пропахшем кошками и старостью, шепчась, пока у него не затекала нога, а у неё не зачесалась спина.
– Сашка, ты чё?
– Ничё. Ты отодвинься, жарко.
– Сама отодвинься, тут места нет.
Но не отодвигались.
Однажды он упал с забора, на который сам же её и подсадил, и сломал руку. Саша пришла к нему домой, где он сидел в гипсе, важный и несчастный.
– Дурак, – сказала она, ставя перед ним коробку мармелада. – На.
– Зачем? – удивился Тимка.
– Чтобы не скучно было. И чтобы больше на заборы не лазил, балбес.
Школа поглотила их, как большая серая рыба, но выплюнула обратно в том же составе: они оказались в одном классе. И поначалу сидели за одной партой. Это длилось ровно полтора учебных года – золотые времена, когда уроки проходили в непрерывном шёпоте, тычках локтями в бок и войне ластиков под партой. Тимыч рисовал на её тетрадях танки, Саша, вооружившись красной ручкой, исправляла грубейшие ошибки в его упражнениях по русскому, ставя на полях жирные вопросительные знаки.
Их, конечно, рассадили. За «вечную болтовню и низкую дисциплину». Сашу пересадили к Яне – тихой, светловолосой девочке из их подъезда, с которой было спокойно и хорошо. Тимку же воткнули рядом с Катькой Ивановой, которая вечно ябедничала и пахла странными взрослыми духами своей старшей сестры.
Теперь они общались через три парты с помощью сложной системы условных знаков: подмигиваний, покашливаний и запуска бумажных самолётиков. А после уроков их мир снова становился общим.
Иногда к ним присоединялись Яна и младший брат Тимофея, Арсений – тихий мальчик с умными глазами, который смотрел на Яну так, будто она была не школьницей в помятом платьице, а загадочным явлением природы. Вместе они гурьбой бегали по двору, строили штабы из старых ящиков, и Тимка с Саней по-прежнему держались друг за друга, как два звена одной неразрывной цепи.
А потом случилось оно – Первое Большое Преступление. Мяч был её: старый, потёртый, но летал отлично. Она замахнулась что есть мочи, целясь в нарисованный мелом на стене сарая квадрат – ворота. Мяч пролетел мимо, описал дугу немыслимой, коварной красоты и со звуком, который запомнился на всю жизнь, врезался в стекло окна первого этажа их же подъезда.
Звон стоял в ушах. Мгновенно наступила мёртвая тишина.
– Ой… – прошептала Яна.
Арсений застыл, глаза распахнулись от ужаса. А Саша просто стояла, сжимая в пустой ладони воздух, и смотрела на зияющую дыру, ощетинившуюся острыми осколками стекла.
Из разбитого окна выглянула тётя Римма, а из подъезда выскочил её муж – дядя Вася. Следом – мама, с лицом мрачнее тучи.
– Кто?! – прогремел дядя Вася, обводя их грозным взглядом.
По спине Саши пробежал холодок. Она открыла рот, чтобы сказать «я», но голос пропал, в горле застрял ком.
И тут рядом раздался чуть надтреснутый голос:
– Я.
Тимофей шагнул вперёд, принимая на себя весь шквал внимания. Он был бледен, но подбородок держал высоко.
– Ты? – недоверчиво хмыкнула мама Саши. – А мне показалось...
– Я не рассчитал, – выдавил Тимка. – Случайно.
Его отвели домой, к родителям. Разбирательство было долгим и шумным. Саша сидела у себя в квартире, прижав ухо к входной двери, и слышала обрывки гневных воплей его отца и громкий голос его мамы. Было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.
Когда буря стихла, Саша выскользнула из квартиры и застыла на лестничной клетке между этажами. Он вышел из своей двери, потрёпанный, но целый. Они остались одни в полумраке.
Она сразу набросилась на него, разъярённо шипя:
– Зачем ты соврал?! Это же я!
Он пожал плечами, потупив взгляд в грязный пол.
– Ты же девчонка, – пробормотал он, как будто это было железным аргументом. – И тебя накажут сильнее.
– Да мне всё равно! – выкрикнула она, и голос её задрожал от невыносимой смеси стыда, благодарности и ярости. – Я сама виновата! А ты… ты просто… дурак! Я с тобой больше не дружу!
Она развернулась и убежала к себе, громко хлопнув дверью.
Всю ночь Саша ворочалась, представляя, как его ругают, может, даже бьют ремнём (хотя его родители, кажется, не били), лишают чего-то важного. Её собственная вина грызла изнутри, но ещё сильнее терзало то, что он взял вину на себя. Это было неправильно, не по-честному.
На следующий день в школе она его игнорировала. Сидела, уткнувшись носом в учебник, и не отвечала на его робкие тычки ластиком. На перемене Тимофей подошёл, но она демонстративно отвернулась к Яне.
После уроков Саша зашла домой, подошла к буфету. На верхней полке, припрятанные «про запас», ждали своего часа коробки конфет и плитки шоколада. Оглядевшись по сторонам и убедившись в отсутствии свидетелей, она быстрым движением стащила одну плитку и спрятала её под свитер.
Вечером Саша подкараулила его на площадке. Тимка выносил мусор. Она молча сунула ему в руки смятую, тёплую от тела плитку.
Он удивлённо посмотрел на неё, потом на шоколад.
– На, – буркнула она, глядя куда-то в сторону его уха. – Спасибо...
И, не дожидаясь ответа, убежала обратно в квартиру, по дороге смахивая какую-то глупую, непрошеную влагу с ресниц.
Больше они не ссорились. До следующего раза.
После начальной школы в их мир ворвалась свобода. Стоило им получить право выбирать соседа по парте, они снова слиплись, как два магнита, которых тщетно пытались разъединить. Судьба сдалась, учителя махнули рукой. Тим и Саня стали неразделимым целым за третьей партой первого ряда, у окна.
Их мир теперь простирался не только за пределы двора, но и на ржавые крыши гаражей, пропитанные запахом ветра и голубиного помёта. Тимыч забирался первым, потом, протянув руку, помогал ей. Они сидели на коньке крыши, свесив ноги над трёхметровой бездной, делили пачку чипсов и мечтали покорить все гаражи до самого горизонта. Саша боялась высоты, но никогда бы не призналась. Он же, опасаясь за неё, всегда вставал со стороны обрыва.
Домашку делали у кого-то на кухне, раскидав учебники между чашками с недопитым чаем. Он щёлкал алгебру, как орехи. Она выводила каллиграфические буквы в сочинении по литературе и терпеть не могла его корявые каракули.
– Ты пишешь, как курица лапой, – заявляла она, отбирая у него тетрадь по русскому.
– Зато думаю, как орёл, – парировал он, не отрываясь от задачи.
– Орёл с куриным почерком.
Компьютерные игры стали новой религией. Рубились во всё подряд на раздолбанном ПК у него дома, орали друг на друга, когда кто-то подводил команду.
– Мелкая, ты вообще в кого стреляешь?! В меня же!
– А ты чего на пути стоял, балбес! Ты как живой щит!
– Я тебе щит, а ты мне – дыра в голове!
После битвы, красные и довольные, они валились на диван, давили друг друга подушками и обсуждали, как надо было действовать. Тим знал все её тактические ошибки. Саша – все его промахи. Они были идеальными партнёрами, потому что знали слабые места друг друга лучше, чем собственные.
Продолжение