Представьте себе на мгновение, что вы — археолог, но копаетесь вы не в земле, а в собственном разуме. Вы ищете артефакты, которые оставила там природа. Именно в такую захватывающую, хотя и сугубо интеллектуальную экспедицию приглашает нас Ноам Хомский в своей книге «О природе и языке». Как историк, я часто сталкиваюсь с текстами, которые фиксируют события прошлого. Но эта работа — иного рода. Она фиксирует историю того, как мы вообще обрели способность мыслить и почему мы так отчаянно любим лгать самим себе.
Должен признаться, когда берешь в руки сборник лекций и интервью создателя генеративной лингвистики, ожидаешь увидеть сухие формулы и бесконечные деревья синтаксического разбора. Однако Хомский обманывает эти ожидания. Он выстраивает грандиозную историческую арку, перебрасывая мост от размышлений Галилео Галилея к современной нейробиологии и политическим трагедиям конца XX века.
Давайте начнем с того, что Хомский называет «второй когнитивной революцией». В первой половине прошлого столетия в науке о языке доминировал подход Фердинанда де Соссюра. Язык воспринимался как некий социальный контракт, инструмент общества, которым отдельный человек владеет лишь отчасти. Хомский же совершил радикальный переворот, заявив, что язык — это естественный биологический объект, такой же орган, как сердце или зрительная система. Он физически представлен в нашем мозге и является частью биологического наследия человеческого вида.
Чтобы помочь читателю понять масштаб этого заявления, Хомский обращается к классической мысли, вспоминая восхищение Галилея алфавитным письмом — этим «чудным изобретением», позволяющим из пары десятков значков конструировать бесконечное множество мыслей. В этом кроется важнейшая загадка: как конечный физический механизм (наш мозг) способен порождать дискретную бесконечность смыслов?.
Хомский объясняет это через концепцию «бедности стимула». Представьте ребенка. Он слышит вокруг себя лишь обрывки фраз, оговорки, ограниченный набор слов. Но каким-то чудом к пубертатному периоду он овладевает сложнейшей системой правил. В английской школе не учат, почему по-английски можно сказать «John said that he was happy» (Джон сказал, что он счастлив), подразумевая, что «он» — это Джон, но нельзя сказать «He said that John was happy», имея в виду то же самое. Ни один родитель не объясняет младенцу принцип иерархического с-командования при интерпретации местоимений. Значит, делает вывод Хомский, эти знания уже встроены в нас. Ребенок рождается с Универсальной грамматикой (УГ) — начальным когнитивным состоянием, которое просто ждет активации.
Однако здесь историк науки заметит парадокс. Если всё так универсально, почему на планете тысячи столь разных языков? В попытках описать каждый из них лингвисты 1960-х годов начали плодить сложнейшие системы правил для разных конструкций, и теория стала рушиться под собственным весом. Разрешение этого кризиса произошло весной 1979 года в Пизе, на семинарах, которые вошли в историю науки как «Пизанские лекции».
Именно там Хомский предложил изящное решение: никаких специфических правил для конкретных языков вообще не существует. Универсальная грамматика — это набор неизменных принципов и переключателей (параметров). Усвоить язык — значит просто щелкнуть тумблерами в нужные положения на основе того опыта, который ребенок получает в своей среде. Ученый блестяще сравнивает это с забыванием: японец забывает разницу между звуками «л» и «р», потому что его языковая среда не требует этого параметра, тогда как англичанин его сохраняет.
Но мысль Хомского не стоит на месте. В 1990-е годы он инициировал Минималистскую программу. Это уже не просто попытка описать язык, это попытка ответить на дерзкий вопрос: а не является ли язык совершенной, оптимально сконструированной системой? Эволюция часто работает как «мастерица на все руки», слепляя организмы из того, что было под рукой. Тот же человеческий позвоночник — пример крайне неудачной инженерии. Но язык, по Хомскому, поразительно изящен. Он существует не столько для коммуникации (общения), сколько для связи двух внутренних систем нашего мозга: сенсомоторной (звук) и концептуально-интенциональной (смысл). Язык нужен нам в первую очередь для того, чтобы мыслить. И появился он по эволюционным меркам мгновенно, возможно, в результате одной небольшой мутации около 100 тысяч лет назад.
Читая эти страницы, погружаешься в чистую радость научного познания. Хомский с упоением рассуждает о том, как Ньютон разрушил картезианскую механистическую картину мира, доказав наличие «абсурдного» действия на расстоянии (гравитации). Из этого лингвист делает блестящий вывод: проблемы соотношения души и тела (разума и мозга) больше не существует, потому что Ньютон уничтожил само понятие «тела» в классическом механическом смысле. Ментальные свойства — это просто свойства определенным образом организованной материи, как об этом догадывались еще Джон Локк и Джозеф Пристли.
И вот здесь, когда вы уже окончательно поверили, что перед вами рафинированный академический трактат по биолингвистике, книга делает резкий, почти шокирующий поворот. Последняя глава — «Секулярное священство и опасности, которые таит демократия» — обрушивает нас с высот когнитивной революции в кровавую грязь реальной политики.
Опираясь на термин Исайи Берлина, Хомский препарирует роль интеллектуалов в современном обществе. У нас есть идеальный биологический аппарат для поиска истины и выражения мыслей, но как мы им распоряжаемся? Мы используем его для добровольной цензуры. Хомский цитирует неопубликованное предисловие Джорджа Оруэлла к «Скотному двору», где тот писал, что в свободных обществах «непопулярные идеи можно замалчивать... безо всякой надобности в официальных запретах».
Функцию этих цензоров и берет на себя «секулярное священство» — респектабельная пресса, профессура, мыслители, которые обслуживают власть. Хомский безжалостно бьет фактами. Ноябрь 1989 года. Весь западный мир празднует падение Берлинской стены. И в том же самом месяце в Сальвадоре элитные военные части, обученные и вооруженные Соединенными Штатами, зверски убивают шесть ведущих латиноамериканских интеллектуалов — священников-иезуитов.
Какова была реакция западного секулярного священства? Гробовое молчание. Зато когда Вацлав Гавел приехал в США и, стоя перед Конгрессом, назвал американских лидеров «защитниками свободы» — теми самыми лидерами, чьи наемники только что вышибли мозги его сальвадорским коллегам, — американская пресса билась в экстазе от его «моральной глубины». Хомский горько замечает, что убитых иезуитов ликвидировали трижды: сначала их убили физически, затем заставили замолчать тех, кто имел что сказать, а в довершение их стерли из исторической памяти.
Западная элита, пишет автор, боится настоящей демократии. Еще с 1920-х годов такие мыслители, как Уолтер Липпман, учили, что «невежественные и тупые массы» нужно поставить на место, превратив их в пассивных зрителей. Сознанием общества манипулируют, создавая иллюзорные потребности, насаждая «философию тщетности», чтобы реальная власть оставалась у узкой группы корпоративных и государственных менеджеров. В этом и кроется колоссальная историческая трагедия.
И здесь мы подходим к финалу, который заставляет содрогнуться от исторической иронии. На протяжении первых сотен страниц Хомский доказывает, что природа создала в нашей голове языковую способность как совершенный механизм. Он оптимально спроектирован для того, чтобы связывать звук со смыслом, он не требует усилий для усвоения, он универсален для всего человечества и позволяет нам вырваться за пределы животного мира, даруя свободную мысль. Это вершина биологической эволюции, подлинный триумф органической жизни.
Но для чего же «человек разумный» приспособил этот совершенный инструмент? Он использовал дар дискретной бесконечности, чтобы выстроить бесконечные лабиринты самообмана. Биологически совершенный орган мышления оказался идеальным орудием для конструирования политической слепоты. Мы получили мозг, способный постичь тайны Вселенной, но предпочитаем использовать его язык, чтобы оправдывать бомбардировки, аплодировать палачам и вежливо молчать о преступлениях тех, кто платит нам зарплату. Природа подарила нам голос для истины, но наше «секулярное священство» превратило его в самую эффективную технологию глухоты. И в этой чудовищной адаптации идеального к аморальному заключается, пожалуй, главная неразрешенная загадка человеческого вида.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.