Кастрюля стояла на столе уже третий день. Алюминиевая, с пригоревшим дном, в ней застыли остатки гречки. Сергей ел прямо из неё, сидя перед телевизором, и даже не пытался делать вид, что это нормально.
— Тарелки кончились? — спросила я, проходя мимо.
Он пожал плечами, не отрываясь от экрана.
— Ага.
Я остановилась в дверях. В раковине гора посуды возвышалась почти до крана. Тарелки, чашки, сковородки — всё, что у нас было. Неделю назад я перестала мыть. Просто взяла и перестала.
Началось всё с его фразы. Мы тогда сидели на кухне, я мыла посуду после ужина, а он листал телефон. Я попросила помочь — вытереть хотя бы. Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему станцевать балет.
— Это не мужское занятие, — сказал он спокойно. — Я весь день на работе, а ты дома.
Я работала удалённо, но это для него не считалось. Дом — значит, отдых. Значит, всё остальное — моё.
— Серёж, ну подожди, — я выключила воду. — Я тоже работаю. Восемь часов за компьютером.
— Ну да, — он кивнул, не поднимая глаз. — Дома же. В пижаме.
Он улыбнулся, как будто пошутил. Но я видела — он не шутил.
В ту ночь я долго лежала и смотрела в потолок. Вспоминала, как год назад он помогал. Не всегда, но хотя бы иногда. Потом что-то сломалось. Может, тогда, когда его мать сказала: "Зачем ты моешь посуду? У тебя же жена есть". Или когда коллеги посмеялись над тем, что он убирается дома. Не знаю. Но что-то точно сломалось.
Утром я встала, сделала себе кофе и ушла работать в комнату. Завтрак он съел, тарелку оставил на столе. Я прошла мимо. В обед — то же самое. Вечером он спросил:
— Ты посуду мыть не будешь?
— Не буду, — сказала я. — Это же не мужское занятие. Значит, и не женское тоже.
Он засмеялся. Решил, что я шучу.
На второй день чистых тарелок осталось три. Он взял одну к завтраку, я — другую. Третью он использовал в обед. К ужину пришлось доставать из шкафа блюдца для торта — мелкие, неудобные, но чистые.
— Может, помоем? — он стоял у раковины с видом человека, который предлагает перемирие.
— Давай, — я кивнула. — Мой.
— Вместе же, — он нахмурился.
— Это не мужское занятие, помнишь? — я открыла холодильник, достала йогурт. — Значит, и не женское.
Он ушёл в комнату, хлопнув дверью.
На третий день он ел суп из кружки. Большой, пол-литровой, с надписью "Лучшему мужу". Подарок от его матери. Я смотрела, как он старается не пролить, держа кружку двумя руками, и мне было почти жалко. Почти.
— Лен, ну это глупо, — сказал он вечером. — Давай просто помоем и забудем.
— Я не против, — я пожала плечами. — Мой.
Он молчал. Потом достал телефон и написал кому-то сообщение. Наверное, матери. Или другу Антону, который всегда был на его стороне в любом споре.
На пятый день закончились кружки. Он пил чай из банки из-под варенья. Пол-литровая, стеклянная, с резьбой под крышку. Я видела, как он обжёгся — стекло нагрелось быстро. Он выругался, поставил банку на стол и ушёл на работу без чая.
Вечером того дня я услышала, как он звонит матери.
— Мам, ну скажи ей, — голос шёл из спальни. — Это же ненормально. Посуды нет вообще... Да, я серьёзно. Неделю уже... Нет, я не буду. Это её обязанность.
Я закрыла дверь в свою комнату. Села за компьютер. У меня был дедлайн по проекту, и я сосредоточилась на цифрах. Когда работаешь с финансовой отчётностью, эмоции только мешают.
На шестой день он попытался помыть одну тарелку. Я видела это краем глаза, проходя мимо кухни. Он стоял у раковины, держал тарелку под струёй воды, но не брал губку. Просто держал. Потом поставил обратно в раковину и ушёл.
Вечером я нашла на кухонном столе записку: "Купи одноразовую посуду".
Я скомкала бумажку и выбросила.
На седьмой день он ел гречку из кастрюли. Той самой, алюминиевой. Сидел на диване, ставил кастрюлю на колени, ел ложкой. Большая столовая ложка — последняя чистая. Остальные лежали в раковине, покрытые засохшим соусом и остатками каши.
Я села рядом с книгой. Читала и чувствовала, как он напрягается. Как злится. Как пытается сделать вид, что всё нормально.
— Знаешь, — сказал он минут через десять, — я просто не понимаю, что ты доказываешь.
Я подняла глаза от книги.
— Я ничего не доказываю. Ты сказал, что мыть посуду — не мужское дело. Я согласна. Но и не женское тоже.
— Это бред, — он поставил кастрюлю на пол. — Кто-то же должен это делать.
— Вот именно, — я кивнула. — Кто-то. Тот, у кого есть время. Или силы. Или желание. Необязательно я.
Он молчал. Смотрел на кастрюлю, потом на меня.
— Моя мать всегда мыла посуду, — сказал он тихо. — И ничего.
— Твоя мать не работала восемь часов в день, — я закрыла книгу. — И твой отец помогал ей. Я видела — он и пылесосил, и готовил иногда.
— Это другое, — он покачал головой.
— Чем?
Он не ответил.
На восьмой день я проснулась от звука воды. Пошла на кухню. Сергей стоял у раковины в старой футболке и мыл тарелки. Медленно, неумело, но мыл. Губка в руке двигалась неуверенно, пена стекала на пол.
Я прислонилась к дверному косяку.
— Доброе утро.
Он вздрогнул, обернулся. Лицо красное, мокрое — то ли от пара, то ли от злости.
— Доброе, — буркнул он и снова повернулся к раковине.
Я налила себе кофе из турки — единственной чистой посуды, которую я тайком мыла по ночам. Села за стол. Смотрела, как он возится с тарелками. Он поставил одну в сушилку, взял следующую.
— Помочь? — спросила я.
Он замер. Потом медленно покачал головой.
— Сам справлюсь.
Я допила кофе и ушла работать. Через час он постучал в дверь моей комнаты.
— Лен.
Я обернулась.
— Извини, — сказал он. Руки всё ещё мокрые, на футболке пятна от воды. — Я был дураком.
— Был, — согласилась я.
Он усмехнулся. Подошёл, сел на край стола.
— Просто... я не знаю. Мне казалось, что если я начну мыть посуду, то... не знаю. Стану меньше мужчиной что ли.
— И как? — я посмотрела на него. — Стал?
Он задумался.
— Нет. Только руки устали.
Я улыбнулась. Он протянул ладонь — примирительно, неуверенно.
— Давай так: я мою по чётным дням, ты — по нечётным?
— Давай по-другому, — я взяла его руку. — Давай просто делать вместе. Когда у кого есть время.
Он кивнул. Сжал мои пальцы.
— Договорились.
Вечером мы мыли посуду вдвоём. Он — тарелки, я — кастрюли. Работали молча, но это было другое молчание. Не злое. Просто усталое.
Когда закончили, он вытер руки и посмотрел на чистую раковину.
— Знаешь, а это не так уж плохо, — сказал он. — Когда вдвоём.
Я кивнула. Повесила полотенце на крючок.
На следующий день он снова забыл. Оставил тарелку на столе, ушёл на работу. Я посмотрела на неё, вздохнула и помыла. Потому что это была одна тарелка. Не гора. Не принцип. Просто тарелка.
Но кастрюлю, ту самую алюминиевую, я оставила на столе. Как напоминание. Он увидел её вечером, усмехнулся и сам отнёс в раковину.
Мы не стали идеальной парой. Он всё ещё иногда "забывал", я всё ещё злилась. Но теперь мы хотя бы говорили об этом. Не молчали. Не копили обиды до взрыва.
А кастрюля так и осталась на видном месте — на верхней полке. Чистая, пустая. Памятник неделе, когда мы чуть не потерялись в быту и гордости.