Она стояла посреди выкорчеванной клумбы в своих новых резиновых сапогах и улыбалась. Свекровь. В руках у неё был пакет с семенами тыквы, на пакете красовалась надпись «Крупноплодная. До двадцати килограммов».
— Маринка, ты же умная девочка, — сказала Валентина Петровна, отряхивая землю с лопаты. — Пионы — это красиво, не спорю. Но толку-то? А тыква — витамины, каша, семечки. Практично.
Я смотрела на изуродованную землю. Ещё вчера здесь росли мои «Корал Шарм» — кораллово-розовые, махровые, пахнущие чем-то сладким и детским. Я ждала их цветения три года. Три. Года. Пионы не любят пересадку, они обижаются и замирают. Эти только-только собрались зацвести — бутоны уже набухли, размером с грецкий орех.
Теперь вместо них — рыхлая земля и аккуратные лунки, в которые свекровь уже успела воткнуть тыквенные семечки.
— Валентина Петровна, — я сглотнула. — Вы бы хоть спросили.
— Да что тут спрашивать, — она махнула рукой. — Я ж лучше знаю. Опыт. У меня в деревне всегда тыквы росли, красота! А эти твои цветочки — одно баловство.
Муж появился на пороге с кружкой чая, посмотрел на клумбу, на меня, на мать.
— Ма, ты чего?
— Порядок навожу, Лёшенька. Марина потом спасибо скажет, вот увидишь.
Лёша почесал затылок.
— Ну, мам, это вообще-то...
— Что «это»? Огород должен работать, а не просто красивым быть.
Он посмотрел на меня виноватым взглядом. Я развернулась и ушла в дом.
В комнате я села на кровать и уставилась в стену. Пионы я привезла из маминого сада, когда мы с Лёшей только купили этот дом. Мама тогда ещё была жива, сама выкопала кусты, завернула корни во влажную тряпку. «Сажай сразу, Маринка. И не жалей воды». Я сажала вечером, уже в сумерках, а Лёша подсвечивал фонариком. Мы смеялись, что похожи на грабителей, которые закапывают клад.
Три дня я молчала. Поливала тыквенные семечки — потому что не поливать не могла, земля трескалась от жары. Свекровь приезжала каждое утро, осматривала посадки, довольно кивала. Лёша делал вид, что ничего не произошло.
На четвёртый день я проснулась в пять утра. В голове было пусто и светло, как после высокой температуры.
Я оделась, спустилась в подвал. Там, на стеллажах, стояла свекровина рассада помидоров — двадцать ящиков. Она выращивала их для своей дачи, берегла как детей, каждый день звонила Лёше: «Проветрил? Полил? Только не заливай!»
Я вынесла все двадцать ящиков во двор. Аккуратно, не повредив ни одного стебля. Поставила их у забора, под прямое солнце. К обеду листья начали вянуть.
Потом я пошла в сарай, нашла пакет с семенами. Лебеда, мокрица, одуванчики — всё, что обычно выпалывают. Я высыпала их на грядку, где ещё неделю назад росли мои пионы. Разровняла граблями. Полила.
Свекровь приехала вечером.
Она стояла у забора и смотрела на свою рассаду. Помидоры почернели и поникли — солнце сделало своё дело за несколько часов.
— Это что? — голос у неё дрожал.
— Порядок навожу, — я сказала спокойно. — Рассада занимала место в подвале. Непрактично.
— Ты... ты понимаешь, что наделала? Это ж полгода работы!
— Три года, — поправила я. — Мои пионы росли три года.
Она открыла рот, закрыла. Посмотрела на Лёшу, который стоял в стороне и молчал.
— Лёша! Ты видишь, что она творит?!
Он молчал. Смотрел в землю.
— Валентина Петровна, — я присела на корточки возле грядки, взяла горсть земли. — Вот здесь теперь будет расти лебеда. Очень полезная трава, между прочим. Витамины, микроэлементы. В войну ею питались.
— Ты спятила?
— Нет. Просто решила, что огород должен работать. Вы же сами так сказали.
Она схватила сумку и ушла, громко хлопнув калиткой. Лёша стоял посреди двора, растерянный.
— Зачем ты так? — спросил он тихо.
— А зачем она?
— Ну, мама же... она хотела как лучше.
— Лучше для кого?
Он не ответил.
Ночью я не спала. Лежала и думала — о том, что дальше. Свекровь точно не простит. Лёша будет разрываться между нами, страдать, вздыхать. А я... я даже не чувствовала удовлетворения. Только пустоту.
Утром он ушёл на работу молча, не позавтракав.
Я вышла в огород. Тыквенные ростки проклюнулись — зелёные, крепкие, наглые. Лебеда тоже взошла, мелкими щетинистыми иголочками.
Села на крыльцо. В руках сама собой оказалась мамина фотография — я держала её в кармане халата с того самого дня. Мама на фото стояла в своём саду, среди пионов, и улыбалась. У неё в руках были садовые ножницы.
«Не жалей воды, Маринка».
Я встала, взяла лейку. Полила тыквы — потому что они здесь не виноваты. Потом подошла к грядке с сорняками и постояла. Лебеда колыхалась на ветру, тонкая и упрямая.
Через неделю приехала свекровь. Без звонка, как обычно. Я как раз пропалывала морковь.
Она прошла через калитку, остановилась в двух шагах.
— Я новую рассаду вырастила, — сказала она. — Не такая уж большая потеря.
Я кивнула, продолжая полоть.
— Только больше в подвале держать не буду. Заберу к себе на дачу.
— Хорошо.
Она помолчала.
— Тыквы, вижу, взошли.
— Взошли.
— Ты их... будешь выращивать?
Я выпрямилась, посмотрела на неё.
— Буду. Они здесь растут, значит, будут.
Она кивнула, повернулась к дому. На пороге обернулась:
— А сорняки эти... ты их специально?
— Специально.
Что-то дрогнуло в её лице. Не раскаяние — скорее удивление. Как будто она впервые увидела, что я могу укусить в ответ.
— Глупость, — сказала она, но в голосе не было прежней уверенности.
— Да, — согласилась я. — Глупость.
Она ушла в дом. Я слышала, как она разговаривает с Лёшей на кухне — тихо, без криков.
Вечером мы сидели с мужем на крыльце. Он курил, хотя обещал бросить.
— Мама сказала, что больше не будет приезжать каждый день, — произнёс он, глядя в сторону.
— Хорошо.
— Ты правда хотела её достать с этими сорняками?
Я подумала.
— Не знаю. Наверное, хотела, чтобы она почувствовала. Хоть что-то.
Он кивнул, затушил сигарету.
— А пионы... их можно ещё где-то достать?
— Не знаю, — я посмотрела на грядку, где теперь буйствовала лебеда. — Эти были особенные.
Мы замолчали. Тыквенные плети уже расползлись по земле, широкие листья блестели в вечернем свете. К осени здесь будут оранжевые шары — огромные, тяжёлые, практичные.
Я встала, пошла в дом. На пороге обернулась — Лёша так и сидел, сгорбившись, глядя в пустоту.
Через месяц я выполола лебеду. Всю, до последнего корешка. Земля стала чистой, тёмной, готовой к чему-то новому.
Я ещё не знала, что там посажу. Может быть, ничего. Может быть, просто оставлю пустой — как напоминание.
Тыквы росли и наливались. Свекровь приезжала по субботам, осматривала их, иногда давала советы. Я кивала, делала по-своему.
А по ночам мне иногда снились пионы — кораллово-розовые, пахнущие детством. И мамины руки в земле.