— Не надо меня никуда перевозить! Слышишь, Светка? И не проси даже, — я стояла на своём, сложив руки на груди.
Но дочка у меня — в породу отца, упрямая. Если что вбила в голову, не выветришь.
— Мама, ну ты же сама всё понимаешь! Свадьба через две недели. Я перееду к Тимофею, в другой поселок. Это же другой край света, считай! А ты тут останешься, одна-одинёшенька. Как я буду спать спокойно? А? Я хочу, чтобы ты рядом была. Чтобы на чай друг к другу бегали, чтобы ты внуков, когда они появятся, на пирожки к себе зазывала. Ну неужели тебе этого не хочется?
— Фу ты, — я досадливо махнула рукой. — Тридцать километров между поселками. Так много разве? Полчаса на автобусе, и я у тебя. Напридумывала тоже — «одна-одинёшенька». У меня тут забор к забору соседи, с которыми мы не один десяток лет бок о бок.
Я не просто так упиралась. Сердце кровью обливалось при одной мысли, что надо бросить Лески. Здесь ведь вся моя жизнь прошла, каждая тропинка знакомая, каждый кустик мною посажен. Тут я в школу бегала с косичками, тут в колхозе девчонкой на ферме трудилась. Когда колхоз развалился, к местному фермеру пошла — и коров доила, и в поле спину гнула. Здесь мы с Димой моим дом получили, Светку растили... Десять лет, как Димы нет, а мне кажется, он тут в каждой досочке живёт, в каждом кирпичике, в каждом деревце. Соседи — как родня: если у кого беда или радость, все вместе. Ну куда мне под старость лет срываться в чужое место, где я никого не знаю?
Но Светка не сдавалась. Вечером, когда я уже надеялась, что разговор забыт, к дому подкатила машина. Приехал зятёк, Тимофей. Видать, дочка специально его подговорила, чтоб уговаривал.
Сели за стол, я чаю налила, а у самой кошки на душе скребут.
— Теть Мань, ну в самом деле, — начал Тимофей, отодвигая пустую чашку. — Светлана все глаза проплакала. Переживает она. Что вы тут одна делать будете, когда зима придет? Снег чистить, печку топить... А в Мирном всё под боком.
— А с чего ты взял, что я здесь одна? — отвечала я строго. — У меня тут кумовья через три дома, подруги...
— Ну как же? — не унимался зять. — Дочка — самый родной и близкий ваш человек. Она уезжает, жизнь свою строить начинает. Вас с собой зовёт, хочет заботиться. А вы, теть Мань, как бычок упрямый, ей-богу! Неужели обида на нас какая?
В общем, дожали они меня. Светка в слёзы, Тимофей доводами сыплет... Сдалась я. Продали мы мой крепкий, любовно ухоженный дом в Лесках. Хозяйство — кур, поросят — соседям раздали за бесценок. Вещи в грузовик покидали. Переехали в Мирный. Тут же, через неделю, и свадьбу сыграли. Шумно было, весело, да только у меня в груди пустота какая-то образовалась, будто кусок души в Лесках под старой яблоней забыла.
И начались мои будни на новом месте.
Новый домик, который мы купили на вырученные деньги, ни в какое сравнение не шёл с тем, что мы в Лесках оставили. Мирный-то этот — посёлок непростой. Он ближе к городу, да ещё на оживленной трассе стоит. Не то что наши Лески, которые на отшибе, в самой глуши. Из-за этой близости к цивилизации цены на землю здесь кусались. Поэтому на мои деньги ничего приличного купить не удалось.
Досталась мне развалюшка — стены кривоватые, крыша подлатать просит, зато в центре Мирного.
— Да ладно тебе, мама, не ворчи, — успокаивала меня Света, когда мы первый раз в этот дом зашли. — Зато от города недалеко!
— Да мне-то что тот город? — вздыхала я, глядя на облупившуюся краску на окнах. — Я в городе раз в год бываю, по весне за семенами выезжаю, и всё!
Но делать нечего, пришлось обживаться. Я женщина работящая, скучать не привыкла. Первым делом козу купила — назвала Мартой, огород перекопала, посадила чеснок, зелень. Домик сама, где смогла, подкрасила, заборчик поправила. Вроде и жить можно теперь.
Дочка с зятем поселились через улицу от меня. Дом у них тоже не новый, но побольше моего будет. А ещё через улицу жили родители Тимофея — мои сваты. Познакомились мы, конечно, ещё на свадьбе, да только толком не поговорили — там суета, тосты, музыка.
Люди они вроде простые, деревенские, но гонору — как у городских начальников. Особенно Галина, мать Тимофея. Разбаловал её муж, Пётр Алексеевич, это я сразу приметила. Пётр на ферме местной ветеринаром работает, уважаемый человек. Да ещё, поговаривают, мясом промышляет — перекупает у частников, в город возит, перепродаёт. Денег в семье хватает, вот он жену и балует: то сапоги ей кожаные, то пальто с мехом. А у нас ведь как бывает: чуть статус у женщины меняется, чуть копейка лишняя в кармане зазвенела — и всё, нос кверху. Галина эта по Мирному не ходит, а прямо-таки плывёт, будто она королева местная.
Однажды пришли ко мне Света с Тимофеем.
— Тёть Мань, маменька в гости вас зовёт! — оповестил Тимофей, присаживаясь к столу.
Я удивилась.
— Это по какому такому поводу? Вроде праздников нет.
— Да так, без повода, — пожал плечами зять. — Просто зовёт поужинать, по-семейному посидеть. Сватья всё-таки, надо же отношения налаживать.
Отказывать было неудобно — всё-таки родня теперь, не хочется Свету перед свекровью в неловкое положение ставить.
— Ладно, — говорю, — приду. Когда собираться-то?
— Да вот, сегодня уже, вечером. Собирайтесь, вместе и пойдём.
— Да как же так быстро? — засуетилась я. — Это же причесаться надо, платье выходное достать, себя в порядок привести... Негоже в гости как попало идти.
— Ой, тёть Мань, я вас умоляю! — Тимофей махнул рукой и засмеялся. — Кто тут у нас в деревне на вас смотреть будет? Свои все. Накиньте платок и пойдём! Мамка стол накрывает, ждать не любит.
Послушалась я зятя. Надела юбку поплотнее, кофту шерстяную, платок любимый накинула. Вышли мы. Иду чуть позади молодых. Светка с Тимофеем под ручку шагают, о чём-то своем шепчутся. А я по сторонам озираюсь.
И вот иду я, и чую — неладно что-то. Проходим мимо одного дома, там соседки на лавочке сидели, так они замолчали разом, как меня увидели. И смотрят так... пристально, с ног до головы оглядывают. А одна другой что-то на ухо шепнула, и обе как прыснут в кулак!
Дальше иду — мужики у гаража стояли, тоже притихли. Один даже кепку сдвинул, сплюнул и как-то криво ухмыльнулся, глядя мне вслед.
Не просто как на новенькую смотрели, а так, будто я натворила что-то постыдное. Даже обидно стало. Хихикают за спиной, перешёптываются. Так неприятно, до самой печёнки пробрало. Невоспитанные всё-таки в этом поселке люди, злые какие-то. В наших Лесках, если человек новый идёт, ему «здрасте» скажут, спросят, чьих будет, помощи предложат. А тут — как в цирке на обезьянку смотрят.
Дошли мы до дома сватов. Дом богатый, кирпичный, забор высокий, железный. Тимофей калитку открыл, пропустил нас вперед.
— Ну, проходите, теть Мань. Сейчас маменька нас угощать будет.
А у меня сердце не на месте. Предчувствие какое-то нехорошее появилось, будто этот ужин мне ещё долго аукаться будет.
Дом у родителей Тимофея был под стать их гонору — высокий, из красного кирпича, с железной крышей. Двор просторный, весь выложен плиткой — ни травинки, ни соринки, всё по линейке. Посреди двора стояла резная деревянная беседка, большая, как летняя кухня. Там уже и стол был накрыт: белая скатерть, посуда с золотой каёмочкой, вилки-ложки разложены.
Сваты мои, Пётр Алексеевич и Галина Павловна, уже восседали во главе стола, как король с королевой на приёме. Выходить к калитке нас встречать они не стали. Ну, думаю, ладно, хозяин — барин, может, у них тут так принято — гостям не кланяться.
Сели мы. Светка моя, бедняжка, так и крутилась: то салфетку поправит, то к свекрови подскочит.
— Галина Павловна, может, помочь чем? — спрашивает, а у самой голосок дрожит, угодить хочет.
— Ну, иди, помоги Алёнке, — небрежно кивнула сватья. — Она там горячее накладывает.
Света убежала в дом, а я осталась сидеть под пристальным взглядом Галины. Она сидела, выпрямив спину, и перебирала пальцами с крупным перстнем. Наконец, принесли жаркое — говядина с картошкой, пахло вкусно, но кусок мне в горло не лез почему-то.
— А вы, Мария, кто вообще по образованию? — вдруг спросила Галина, даже не глядя на меня.
Голос у неё был такой важный, будто она не про диплом спрашивает, а про родословную до десятого колена.
Я вздохнула, положила вилку.
— Да не училась я нигде после школы, Галина Павловна, — сказала я честно. — Не было тогда возможности у родителей. Семья большая, отец приболел, мать одна не тянула. Сразу работать пошла — сначала на ферму, потом в поле. Всю жизнь на ногах, всё ладонями своими.
Галина ухмыльнулась, и в этой ухмылке я прочитала столько презрения, что у меня руки под столом затряслись.
— Ага. Ну, в принципе, оно и видно, — протянула она. — То-то и понятно, что вы дочку не выучили. Это у вас, получается, семейное — ни стремлений, ни образования.
Я промолчала. Внутри всё закипело, но ради Светы я зубы сжала. Обидно было до слёз: я всю жизнь честно трудилась, дочку на ноги поставила, а тут меня в необразованные неучи записали.
— Ну ничего, мы это исправим, — продолжала сватья, обращаясь к подошедшей Свете, будто меня и нет вовсе. — Да, Света? Будем из тебя человека делать. Теперь ты в нашей семье, а у нас неучей не держат. Пойдёшь учиться, я уже институт присмотрела.
— Так она, вроде, и так собиралась в следующем году поступать, — попыталась я вставить слово, защищая дочь.
— Знаю я ваши «собиралась», — перебила меня Галина, даже не дослушав. — В Лесках вы бы до пенсии собирались. Но со мной-то точно не забалуешь. В нашей семье все должны быть с образованием.
Тут я не выдержала. Гордость моя, которую я в узел завязала, вырвалась наружу.
— Ну и что? — спросила я громко, глядя прямо в накрашенные глаза сватьи. — Помогло вам ваше образование?
За столом сразу стало тихо.
— Кому? — Галина нахмурила брови, не веря, что я посмела голос подать.
— Тебе говорю, Галина, помогло твоё образование? — я уже на «ты» перешла, потому что знала правду. Мне Света ещё до свадьбы шепнула, что сватья ни дня в своей жизни не работала. Как замуж за Петра вышла, так и осела дома — то на диване, то перед зеркалом. Весь её «статус» — это мужнина зарплата да перекупленное мясо. Из моей дочки она «человека» делать собралась, а сама-то что за человек, если людей по дипломам делит?
Галина аж побледнела, а потом пятнами пошла красными.
— Ты что, сватья, мне грубить вздумала? — прошипела она, как змея из-под коряги. — В моём доме, за моим столом?
— Дамы, дамы, успокойтесь, — подал голос Пётр Алексеевич. Он был человеком более сдержанным, и, похоже, привык гасить пожары, которые его жена раздувала. — Что вы зацепились? Давайте лучше отпразднуем встречу. Повод-то какой — породнились! Тимофей, наливай!
Зятёк потянулся к бутылке, но я на край рюмки положила пальцы.
— Нет уж, спасибо, Пётр Алексеевич. Не надо мне наливать. А то сейчас на выпивку соглашусь, а завтра ваша Галина по всему поселку разнесет, что я и всё моё семейство на алкоголь падкие. Я вас, сватья, уже насквозь вижу. Вам не родня нужна, а те, перед кем нос задирать можно.
Я встала из-за стола. Колени подкашивались, но спину держала прямо.
— Спасибо за угощение, жаркое и правда удалось. Но лучше я у себя в развалюхе пустую картошку есть буду, чем ваши упреки слушать.
Повернулась и пошла к калитке. Слышу — Тимофей сзади бежит, догоняет.
— Тёть Мань! Ну куда вы? Погодите! Мамка просто... ну погорячилась она!
Я остановилась у самой калитки, посмотрела на зятя. Парень он хороший, глаза добрые, честные.
— Нет уж, Тимофей, — сказала я тихо, но твердо. — Если сразу у нас с твоей матерью не задалось, дальше только хуже будет. Буду ходить к вам — будем лаяться, как собаки. А я так не хочу. Я человек мирный, спокойный. Уйду от греха подальше, пока мы окончательно не переругались. Ты на меня не серчай, но в этот дом я больше ни ногой.
Вернулась к себе, сердце в груди колотится, в ушах шумит. Заварила чаю с мятой, сижу на крылечке, на звёзды смотрю. Обидно мне? Обидно. Но и легко как-то стало, что в лицо ей всё высказала.
Не прошло и получасу, как к калитке машина подкатила. Выходят Тимофей со Светой. Света заплаканная, носом шмыгает. Вошли в дом.
— Мама, ну зачем ты так? — прижалась она ко мне.
— Простите меня, тёть Мань, — Тимофей сел на табурет, голову на руки опустил. — Я перед вами извиняюсь. Наговорила она лишнего, я и сам не ожидал, что она так цепляться начнет. Мы там тоже повздорили, я ей сказал, что она не права.
Я посмотрела на него и поняла — не в мать парень пошел. Разумный он, совестливый. Видать, в отца или в деда какого. Полегчало мне. Главное, что зять понимает, где правда.
— И ты меня прости, Тимофей, что я заварила эту кашу, — вздохнула я. — Не сдержалась.
— Не надо извиняться, — отрезал он. — Я же видел всё. Мамка к вам с самого начала как к прислуге отнеслась. Я бы и сам не смолчал, если бы вы не ушли.
Тут я решила сказать ему всё, как есть. Жизнь-то я прожила длинную, видела, как семьи из-за таких вот «маменек» рушатся.
— Послушай меня, зятёк, — я взяла его за руку. — Парень ты умный, но мать свою знаешь лучше меня. Будешь сейчас с ней во всем соглашаться, она тебя со Светкой быстро разведёт. Она же ее под себя подмять хочет, «человека» из нее делать... А Света у меня и так человек, с золотым сердцем. Хочешь семью сохранить — держи дистанцию. Не ходи к матери, пока не образумится, не давай ей в ваши дела нос совать. Дело, конечно, твоё. Запретить тебе с родителями общаться я не вправе, грех это. Но попомни мои слова: не успокоится Галина просто так. Ох, не успокоится! Будет она воду мутить, пока своего не добьется или пока отпор не получит.
Тимофей долго молчал, уставившись в пол. Потом кивнул коротко, забрал Свету и уехал.
И знаете, сделал он всё как надо. Полгода он с матерью не общался. Совсем. На звонки не отвечал, в гости не ходил. Галина сначала злилась, по селу слухи пускала, что я сына против матери настроила. А потом поняла — так она совсем сына потеряет. Тимофей у неё один, любимчик. И видит она — парень твёрд.
Через полгода сама на мировую пошла. Приехала к ним, прощения не просила (гордость не позволила), но голос сбавила, со своими советами лезть перестала. Поняла, что у сына теперь своя семья, свой устав.
А вот со мной она так и не помирилась. Встретимся на улице — она морду в сторону воротит, будто я пустое место. Ну и больно надо! Мне её дружба ни к чему. Главное, что к молодым она больше не лезет.