Рояль в их комнате стоял поперек всего счастья — огромный, черный, чужой. Галина смотрела, как сын водит пальцами по клавишам, и знала: эти же пальцы две ночи назад перебирали крапленые карты в прокуренном пакгаузе. Она заплатила за музыку кровными деньгами, но теперь боялась, что цена окажется выше — жизнью.
Утро выдалось морозным, но солнечным — редкое дело для Зареченска в декабре. Сенька плелся за матерью по скрипучему снегу и чувствовал себя приговоренным.
Музыкальная школа располагалась в старом купеческом особняке — единственном кирпичном здании на всей улице, уцелевшем после войны. Когда-то здесь был райком, потом госпиталь, а теперь учили детей «прекрасному». Сенька смотрел на облупившуюся лепнину, на вывеску «Детская музыкальная школа №1» и думал о том, что баян ему совершенно не нужен. У Витьки Сизова есть баян — огромный, тяжелый, с блестящими перламутровыми кнопками. Витька таскает его в футляре за спиной и похож на черепаху. И играет Витька так, что соседские собаки воют.
— Не хмурься, — мать подтолкнула его в спину. — Хорошее дело. Люди за образование последнее отдают, а нам бесплатно, по знакомству.
— По какому знакомству? — удивился Сенька.
— Директор школы, Марк Семенович, с вашим покойным отцом вместе в цехе работал. Обещал посмотреть.
Внутри пахло старым деревом, казенным мылом и еще чем-то неуловимым, что Сенька потом всю жизнь будет узнавать — запахом рояля. В фойе стоял огромный черный инструмент на львиных лапах, и какая-то девочка в белом фартуке играла гаммы. Пальцы ее порхали по клавишам, звуки лились ровные, чистые, но Сеньке показалось, что в них нет жизни. Просто гаммы.
— Жди здесь, — велела мать и скрылась за дубовой дверью с табличкой «Директор».
Сенька остался один. Он подошел поближе к роялю, разглядывая клавиши. Белые и черные, как карточная масть. Интересно, если нажать наугад — получится мелодия? Он протянул руку, но девочка так зыркнула на него, что он отдернул пальцы.
— Не трогай, — сказала она важно. — Инструмент дорогой.
— Я и не трогаю, — буркнул Сенька и отошел к стенду с фотографиями.
На снимках были дети с инструментами — скрипками, виолончелями, баянами. Все улыбались, хотя Сенька точно знал, что учиться музыке — это мука. Вон Витька Сизов рассказывал: гаммы, этюды, позиции, пока пальцы не заболят.
Дверь директора открылась, вышла мать с каким-то полным лысоватым мужчиной в очках.
— Вот он, мой Сенька, — сказала Галина, подталкивая сына вперед.
Марк Семенович оглядел Сеньку цепким взглядом, задержался на руках.
— Руки покажи, юноша.
Сенька протянул ладони. Директор взял их, повертел, пощупал пальцы, разжал, сжал.
— Гм, — сказал он задумчиво. — Любопытно. Очень любопытно. Растяжка хорошая, гибкость необыкновенная. Ты, мальчик, случайно не вяжешь? Не вышиваешь?
— Нет, — Сенька удивленно посмотрел на мать.
— Пальцы у него от отца, — тихо сказала Галина. — Тот на балалайке играл, заслушаешься.
— На балалайке, значит, — Марк Семенович потер лоб. — А на рояле пробовал?
— Нет.
— Попробуй. Садись.
Сенька несмело опустился на крутящийся табурет перед роялем. Положил руки на клавиши. Белые были холодными и гладкими, черные — чуть шершавыми. Пальцы сами собой забегали, нажимая наугад. Получился какой-то странный перебор — не мелодия, а так, звуки.
— Стой, — вдруг сказал Марк Семенович. — Сыграй до-мажорную гамму. Я покажу.
Он наклонился и показал, какие клавиши нажимать. Сенька повторил. Раз, другой, третий. Пальцы двигались легко, будто всю жизнь только это и делали.
— Невероятно, — директор снял очки, протер их. — Галина Ивановна, вы понимаете, что у вашего сына абсолютный слух и феноменальная моторика? С такими данными нужно не на баяне играть, а на рояле. Или на скрипке. Это редчайший дар.
Галина просияла.
— Значит, возьмете?
— Возьму, конечно. С удовольствием. Но... — Марк Семенович замялся. — Но есть одна проблема. Инструмента у нас нет свободного. Рояль в классе один, на всех не хватит. А баянов полно. Может, все-таки на баян?
Сенька почувствовал, как внутри все оборвалось. Рояль — это красиво. Баян — это как у Витьки.
— А если мы рояль купим? — вдруг спросила Галина.
Все посмотрели на нее с удивлением. Сенька — с изумлением, директор — с сомнением.
— Галина Ивановна, рояль стоит огромных денег. Это нереально.
— А если подержанный? — не сдавалась мать.
— Подержанный можно поискать. Но все равно дорого. Очень дорого.
— Ничего, — Галина расправила плечи. — Мы справимся. Я в войну вагоны разгружала, не такое поднимала. Спасибо вам, Марк Семенович. Когда приходить?
— С понедельника. К третьему уроку. Спросите Анну Петровну, она по классу фортепиано ведет.
Они вышли на улицу, и Сенька наконец выдохнул.
— Мам, ты с ума сошла? Где мы деньги на рояль возьмем?
— Не твоя забота, — отрезала Галина. — Моя. Ты учись давай. А я достану.
Она говорила твердо, но Сенька видел, как дрогнули ее губы. Рояль — это несбыточно. Это как луну с неба достать.
Две недели пролетели незаметно. Сенька ходил в музыкальную школу, учил ноты, играл гаммы. Анна Петровна, сухонькая старушка с вечно холодными руками, только ахала:
— Боже мой, мальчик, откуда у тебя такая беглость? Ты играешь этюды, будто всю жизнь за роялем провел.
А Сенька и сам не знал. Просто пальцы сами находили нужные клавиши. Как с картами — чувствовали.
Мать пропадала на работе. Приходила затемно, падала без сил, но каждую субботу куда-то уходила с утра и возвращалась только вечером. На вопросы не отвечала.
А в третью субботу января она пришла и молча выложила на стол пачку денег. Толстую, перетянутую аптечной резинкой.
— Мам... — выдохнул Сенька. — Откуда?
— Заработала, — жестко ответила Галина. — Не твое дело. Завтра пойдем рояль покупать.
Сенька смотрел на деньги и чувствовал: тут что-то не так. Слишком много. Слишком. Мать за заводскую стирку столько за полгода не получит.
— Ты где была? — спросил он тихо.
— Я сказала: не твое дело. — Галина отвернулась, начала собирать ужин. — Ешь давай и спать.
Ночью Сенька не спал. Лежал и слушал, как мать ворочается, как тяжело вздыхает. А под утро, когда она задремала, он тихо встал и заглянул в ее пальто, висевшее на гвозде у двери.
В кармане лежал клочок бумаги. Сенька развернул его при свете луны. Там было написано карандашом: "Щепка. 500 отдала, остальные — в рассрочку".
Сердце ухнуло вниз.
Щепка. Опять Щепка. Мать была у Щепки. Мать взяла у него деньги. За что? Под какой залог?
Утром Сенька не выдержал.
— Мам, ты у Щепки была? — спросил он, глядя в пол.
Галина замерла с ложкой в руках. Долго молчала. Потом тихо ответила:
— Была.
— Зачем? Ты же знаешь, кто он. Он же бандит.
— Он мне деньги дал. На рояль тебе.
— Но это же... это же нельзя! Мам, это плохие деньги!
Галина вдруг размахнулась и со всей силы ударила кулаком по столу. Сенька вздрогнул.
— А хорошие где?! — закричала она. — Где, Сенька? Я два года спину гну, стираю на чужих людей, ночью не сплю — и что? На картошку еле хватает! А ты талантливый, ты должен учиться! Должен выбиться в люди! И если для этого нужно в грязь влезть — я влезу! Понял?!
Сенька смотрел на нее и видел, как по щекам текут слезы. Мать плакала — впервые после похорон дяди Глеба.
— Прости, мам, — прошептал он. — Я не хотел...
Галина вытерла лицо рукавом.
— Ничего. Иди собирайся. Сегодня рояль привезут.
Рояль привезли на подводе, запряженной тощей лошаденкой. Двое грузчиков, матерясь, втащили его в комнату — огромный, черный, чужой. Он занял полкомнаты, оттеснил топчан к самой стене, загородил окно. Но Сенька смотрел на него и не мог насмотреться.
— Твой, — сказала мать. — Играй.
Он сел и заиграл гаммы. Пальцы бегали по клавишам, звуки лились, и впервые в жизни Сенька почувствовал что-то похожее на счастье.
Мать стояла в углу, смотрела и улыбалась сквозь слезы.
— Молодец, сынок, — шепнула она. — Молодец.
А через три дня пришел Щепка.
Сенька был один — мать на работе. Открыл дверь и остолбенел.
Щепка стоял на пороге, прижимая к груди замерзшую кошку.
— Здорово, племяш, — усмехнулся он. — Пустишь погреться?
Сенька попятился, но Щепка уже шагнул через порог.
— Не бойся, я по делу. — Он оглядел комнату, увидел рояль, присвистнул. — Ничего себе. Это мать тебе на мои деньги купила?
Сенька молчал.
— Не молчи, я не зря пришел. — Щепка сел на табурет, поставил кошку на пол, та сразу шмыгнула под печку. — Долг твоя мать взяла. Пятьсот отдала, пятьсот должна. Я пришел сказать: могу простить долг. Если ты мне поможешь.
— Чем? — голос Сеньки дрогнул.
— Игра есть одна. Серьезная игра. Люди приезжие, с большими деньгами. Мне нужен помощник. Тот, кто умеет карту чувствовать. Ты умеешь.
— Я не умею.
— Умеешь. Я видел. — Щепка прищурился. — Поможешь — долг спишу. И матери твоей никто ничего не скажет. Не поможешь — придут люди, спросят. Не по-хорошему спросят.
Сенька смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, пальцы чуть подрагивали. Те самые пальцы, что играли гаммы. Те самые, что чувствовали карту.
— Что надо делать? — спросил он тихо.
— Сущая ерунда. Сидеть за столом, делать вид, что играешь. И смотреть. Смотреть на одного человека. Он шулер, я знаю. Но поймать не могу. А ты увидишь. Ты видишь то, чего другие не видят. Поможешь мне его расколоть — и свободен.
— А если не смогу?
— Сможешь. Глебова кровь. — Щепка встал. — Завтра вечером. На вокзале, в буфете. Придешь?
Сенька кивнул. Голова кружилась, в ушах шумело.
— Смотри, — Щепка остановился в дверях. — Матери ни слова. Иначе хуже будет.
Дверь закрылась. Сенька стоял посреди комнаты и смотрел на рояль. Черный, блестящий, купленный на кровавые деньги. Теперь он знал цену этому роялю. И эта цена была — его душа.
Он подошел к инструменту, поднял крышку, положил руки на клавиши. Пальцы сами заиграли что-то грустное, тягучее. Ту мелодию, которую напевала мать, когда думала, что он спит.
В кармане лежал пиковый туз — единственное, что осталось от дяди Глеба. Сенька достал его, положил на попитр. Черный пиковый знак смотрел на него, как глаз.
— Прости, дядя Глеб, — прошептал Сенька. — Я не знаю, как правильно. Но маму я не дам в обиду.
За окном темнело. В комнате холодало. А пиковый туз лежал на рояле и ждал.
Ждал завтрашнего вечера, который перевернет все снова.
***
Сенька не спал всю ночь.
Ворочался на топчане, слушал, как мать дышит во сне — ровно, спокойно, доверчиво. Она даже не подозревала, что завтра (уже сегодня) ее сын пойдет на вокзал к бандитам. Что он сядет за один стол с шулерами. Что ставкой в этой игре будет не только долг, но и, возможно, его жизнь.
Под утро он задремал и увидел странный сон.
Будто сидит он в огромном зале с высокими колоннами, за длинным столом, покрытым зеленым сукном. Перед ним — карты, много карт. А напротив — дядя Глеб, живой, улыбающийся, в своей черной шляпе.
— Не бойся, племяш, — говорит дядя Глеб. — Ты видишь больше, чем они. Ты всегда видел. Просто поверь своим пальцам.
— А мама? — спрашивает Сенька. — Что будет с мамой?
— Мать твоя — святая, — отвечает дядя Глеб и почему-то грустнеет. — Она одна знает цену всему. И тебя сбережет. Даже от меня сбережет. Только ты ей не мешай.
Сенька хотел спросить еще что-то, но дядя Глеб растаял, как дым, а вместо него появился Щепка — огромный, страшный, с ножом в руке.
Сенька проснулся в холодном поту.
За окном серело. Мать уже встала, гремела посудой на кухне.
— Проснулся? — крикнула она. — В школу сегодня не ходи, простывший вон какой. Посиди дома, уроки почитай.
Сенька и правда чувствовал слабость — то ли от недосыпа, то ли от страха. Но отсиживаться дома было нельзя. Щепка ждал.
— Я, мам, к Витьке схожу, — соврал он, натягивая штаны. — Учебник по арифметике взять.
— Сходи, — разрешила мать. — Только недолго. И оденься теплее.
Сенька натянул все, что было: ватные штаны, фуфайку, поверх — мамин платок, потому что шапка прохудилась. Вышел на мороз и побрел к вокзалу.
Зареченский вокзал был местом особенным. Здесь пахло дальними дорогами, углем и селедкой. Сновали оборванные беспризорники, торгаши толкались у ларьков, мужики в телогрейках курили махорку и сплевывали на заснеженные рельсы. Военные с вещмешками ждали поездов, бабы с детьми сидели на узлах.
Сенька проскользнул в здание вокзала. Теплый, прокуренный воздух ударил в нос. Буфет находился в самом конце зала — стойка с мутными стеклами, за которой стояли три столика, накрытые клеенкой.
Щепка сидел в углу. Один.
— А, явился, — кивнул он, увидев Сеньку. — Садись. Чаю хочешь?
Сенька отрицательно мотнул головой. Есть и пить здесь, у Щепки, казалось ему чем-то неправильным.
— Ну, как знаешь. — Щепка отхлебнул из мутного стакана. — Значит, так. Игра начнется через час. Придет один человек. Важный. Из самой Москвы. С ним двое. Будут резаться в покер. Твоя задача — сидеть рядом, якобы мой племянник, и смотреть. Смотреть на москвича. Он, говорят, мастер. Но если ты увидишь, как он мухлюет — дай знак.
— Какой знак? — спросил Сенька, чувствуя, как колотится сердце.
— Почеши нос. Просто почеши нос, будто зачесалось. И все. Дальше я сам.
Сенька кивнул. Руки под столом дрожали, но он сжал их в кулаки, заставляя успокоиться.
Люди начали собираться постепенно. Сначала пришли двое щепковских — те самые, что водили Сеньку в пакгауз. Они сели за соседний столик, заказали пива и делали вид, что обсуждают свои дела. Потом появился незнакомый мужик в кожаном пальто и с золотым зубом — сел напротив Щепки, достал колоду, начал перебирать.
— Это Вася-Цыган, — шепнул Щепка. — Свой.
А потом вошли москвичи.
Их было трое. Главный — высокий, седой, в дорогом пальто с каракулевым воротником. Двое других — молодые, крепкие, с холодными глазами, какие бывают только у тех, кто привык решать вопросы без лишних слов.
Седой оглядел буфет, усмехнулся, снял перчатки и подошел к столику.
— Григорий Иванович, — представился он, протягивая руку Щепке. — А вы, надо полагать, Щепкин?
— Он самый, — Щепка поднялся, пожал руку. — Присаживайтесь.
Сенька сжался на своем табурете. Седой мельком глянул на него, но ничего не сказал — видимо, принял за своего.
— Играем по-крупному? — спросил гость, усаживаясь.
— По-крупному, — кивнул Щепка. — Ставка — тысяча.
Тысяча рублей. Сенька чуть не поперхнулся. На эти деньги можно было год жить, не бедствуя.
— Идет. — Седой кивнул одному из своих, и тот поставил на стол кожаную сумку. Звякнуло.
Вася-Цыган сдал карты. Игра началась.
Сенька смотрел. Сначала просто смотрел, стараясь запомнить каждое движение. Пальцы седого были тонкие, длинные, с идеальным маникюром — совсем не такие, как у местных. Они двигались легко, изящно, и в этой легкости Сенька уловил что-то знакомое.
Так двигал руками дядя Глеб.
Первый кон выиграл Щепка. Второй — тоже Щепка. Седой улыбался, но глаза оставались холодными. На третьем коне Сенька заметил.
Чуть заметное движение мизинца. Карта из рукава? Нет, не так. Что-то другое. Сенька напряг зрение. И увидел: когда седой брал карты, его пальцы на долю секунды замирали над колодой. Как будто он что-то считывал.
Крап? Нет, крапа не было. Тогда что?
И тут Сенька понял. Пальцы седого чувствовали карты. Не на ощупь — как-то иначе. Они знали, какая карта сверху, по едва заметным неровностям, по температуре, по тому, как свет падает.
Это был дар. Такой же, как у Сеньки.
— Ваша ставка, Григорий Иванович, — сказал Щепка.
Седой сделал ставку. Выиграл. Щепка помрачнел. Вася-Цыган переглянулся со своими.
Сенька смотрел не отрываясь. Он видел каждое движение. Видел, как седой чуть заметно сдвигает карту, как подрезает колоду, как пальцы его живут своей жизнью, отдельно от всего тела.
И вдруг седой поднял глаза и посмотрел прямо на Сеньку.
Взгляд был тяжелый, пронизывающий. Сенька замер, чувствуя, что его видят насквозь.
— А это кто у тебя, Щепка? — спросил седой, кивая на Сеньку. — Племянник?
— Племянник, — хрипло ответил Щепка.
— Хороший племянник. — Седой усмехнулся. — Глазастый. Ты смотри, Щепка, глазливые долго не живут.
Сенька похолодел. Это была угроза. Прямая и страшная.
— Он мальчик тихий, — сказал Щепка. — Никого не трогает.
— А должен? — усмехнулся седой. — Ладно, давай играть.
Они играли еще час. Сенька видел все манипуляции седого, но не подавал знака. Что-то останавливало его. Что-то в этом человеке было такое, что внушало не просто страх — благоговение.
Когда Щепка проиграл почти все, седой откинулся на спинку стула.
— Хватит на сегодня, — сказал он. — Ты, Щепка, игрок слабый. Не твой уровень. А вот мальчик... — он снова посмотрел на Сеньку. — Мальчик интересный. Глеба Шустрого, часом, не знал?
Сенька молчал, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Молчишь, — кивнул седой. — Правильно. Болтуны тоже долго не живут. — Он встал, застегнул пальто. — Передай матери привет. Скажи: от Григория Ивановича. Она меня помнит.
И вышел, сопровождаемый своими людьми.
Сенька сидел ни жив ни мертв. Щепка зло сплюнул на пол.
— Провел он меня, старый хрыч, — процедил он. — Чисто провел. Ты чего знак не подал?
— Он... он тоже видит, — выдохнул Сенька. — Он такой же, как я. Он чувствует карты.
Щепка уставился на него.
— Что значит — такой же?
— У него пальцы... они знают. Он не мухлюет, он просто знает, какая карта где. Как я.
Щепка помолчал, переваривая. Потом вдруг рассмеялся — зло, отрывисто.
— Ну, Глеб, ну, сукин ты сын... И тут успел. Значит, это правда. Есть такие люди. Вроде тебя. Говорят, раз в сто лет рождаются. И надо же — два сразу. Один в Москве, другой в Зареченске.
— Кто он? — спросил Сенька.
— Кто? — Щепка помрачнел. — Легенда, вот кто. Григорий Иванович Светлов. Лучший картежник Союза. Никто его поймать не мог. И вдруг он знает твоего дядю. И мать твою знает. Странно все это.
Он встал, бросил на стол несколько мятых купюр.
— Иди домой. Долг твой прощаю. Но запомни, Сенька: теперь ты у него на глазах. Светлов тебя запомнил. А это опаснее, чем весь мой пакгауз вместе взятый.
Сенька вышел на улицу. Мороз обжег лицо, но он не чувствовал. В голове крутилось: Светлов. Григорий Иванович Светлов. Он знает маму. Откуда?
Домой он бежал бегом. Влетел в комнату, где мать уже хлопотала у печки.
— Мам, — выпалил он с порога. — Кто такой Григорий Иванович Светлов?
Галина замерла. Половник выпал из рук.
— Откуда ты знаешь это имя? — спросила она тихо, страшно.
Сенька понял, что проговорился. Но отступать было поздно.
— Он сегодня был. В буфете на вокзале. Он играл в карты. И сказал... сказал тебе привет передать.
Галина медленно опустилась на табурет. Лицо ее стало белым, как мел.
— Господи, — прошептала она. — Нашёл всё-таки. Добрался.
— Мам, кто он?
Галина долго молчала. Потом подняла глаза на сына — и Сенька увидел в них такую боль, какой никогда не видел даже после похорон дяди Глеба.
— Это человек, который убил твоего отца, Сенька. Не на фронте — до фронта. Он за карточным столом убил. Загнал в долги, опозорил, а потом... потом твой отец сам пошёл на войну, чтобы пулю себе найти. И нашёл.
Сенька стоял, не в силах пошевелиться.
— А дядя Глеб? — спросил он чужим голосом. — Он его знал?
— Глеб с ним вместе начинал. Они друзьями были. А потом разошлись. Глеб хотел завязать, а Светлов — нет. Глеб и отца твоего спасал, да не смог до конца. А Светлов... он, говорят, теперь большая шишка в Москве. Подпольные казино держит, деньги огромные ворочает. И если он приехал в Зареченск — значит, ему что-то нужно. Что-то, что здесь есть.
Сенька вспомнил взгляд Светлова — тяжелый, пронизывающий. Вспомнил его слова: "Мальчик интересный".
— Мам, он на меня смотрел. Он сказал, что я интересный.
Галина вскочила, схватила Сеньку за плечи.
— Не подходи к нему! Слышишь? Никогда! Если он появится — беги, прячься, зови людей. Это зверь, Сенька. Самый страшный зверь, какой только бывает. Он твоего отца сожрал, он Глеба сожрал, теперь за тебя взяться может.
— Но зачем я ему?
— Затем, что ты — глебовой крови. Затем, что у тебя такие же руки. Затем, что из таких, как ты, делают шулеров высшей пробы. Или убивают, чтобы не мешали.
Сенька смотрел на свои руки. Те самые, что играли гаммы на рояле. Те самые, что чувствовали карты.
В комнате темнело. За окном завывал ветер. А где-то в городе, в гостинице или в чьей-то квартире, сидел человек в дорогом пальто и думал о мальчике с руками, которые видели больше, чем нужно.
— Я не пойду к нему, мам, — сказал Сенька твердо. — Никогда.
Галина обняла его, прижала к себе.
— Верю, сынок. Верю. Но ты должен знать: если он захочет, он сам придет. Такие всегда приходят сами.
Они сидели обнявшись в темноте, и каждый думал о своем. Галина — о том, как уберечь сына от прошлого, которое никак не отпускает. Сенька — о том, что дар, который он считал проклятием, может стать еще и смертным приговором.
А пиковый туз лежал в кармане и ждал своего часа.
***
Неделя после встречи на вокзале прошла как в тумане.
Сенька ходил в музыкальную школу, играл гаммы, учил этюды, но мысли его были далеко. Он постоянно оглядывался на улице, вглядывался в лица прохожих, боясь увидеть среди них седого человека в дорогом пальто. Но Светлов не появлялся.
Мать тоже была сама не своя. Она почти перестала разговаривать, а по ночам Сенька слышал, как она молится — шепотом, быстро, с какими-то странными, незнакомыми словами.
— Мам, — спросил он однажды. — А ты верующая? Раньше не молилась.
— Раньше грехов меньше было, — ответила Галина, не оборачиваясь. — А теперь есть за кого молиться.
На рояле Сенька теперь играл каждый день. Анна Петровна хвалила, говорила, что у него редкий талант, что через пару лет он сможет поступать в училище при консерватории. Сенька слушал и кивал, но внутри было пусто.
Музыка не спасала. Карты снились каждую ночь.
А в субботу, когда мать ушла на рынок, в дверь постучали.
Сенька открыл и обмер.
На пороге стоял Светлов. Один. Без своих охранников, в простом пальто и кепке — совсем не похожий на того важного человека из вокзального буфета.
— Здравствуй, мальчик, — сказал он негромко. — Пустишь поговорить?
Сенька попятился. В голове билась одна мысль: "Мать велела не пускать. Мать велела бежать". Но ноги не слушались.
Светлов шагнул через порог сам, закрыл за собой дверь. Оглядел комнату, задержал взгляд на рояле.
— Хороший инструмент, — заметил он. — "Красный Октябрь", довоенный. На таком играть — одно удовольствие.
— Что вам надо? — спросил Сенька, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Светлов усмехнулся, прошел к столу, сел на табурет, как к себе домой.
— Много чего, мальчик. Но начать хочу с главного. Ты на меня не смотри как на врага. Я твоему отцу зла не желал. Так получилось.
— Вы его убили, — вырвалось у Сеньки.
Светлов покачал головой.
— Не убивал я его. Он сам себя убил. Слабым оказался. А слабые в нашем деле не выживают. — Он помолчал. — Твой дядя Глеб это понимал. Потому и ушел из профессии. Вовремя ушел. А я не ушел. И вот я здесь, а он — там, на кладбище.
— Вы знаете, кто его убил?
Светлов посмотрел на Сеньку долгим взглядом.
— Знаю. И ты знаешь. Щепка.
Сенька вздрогнул.
— Но Щепка говорил...
— Щепка много чего говорил. — Светлов достал папиросу, закурил, пустил дым к потолку. — Ты ему не верь. Это он Глеба заказал. За старые долги, за то, что тот в Москву ездил, со мной хотел встретиться. Щепка боялся, что Глеб на меня выйдет и все его темные дела наружу вылезут. Вот и убрал конкурента.
Сенька слушал и не верил. Щепка? Тот самый, что обещал защиту, что простил долг, что называл Глеба корешем?
— Доказательства есть? — спросил он.
— А зачем тебе доказательства? — усмехнулся Светлов. — Ты и сам все знаешь. Ты же видишь людей, мальчик. Ты смотришь и видишь. Как я. Как Глеб. Это наш дар. И наше проклятие.
Он затянулся, выпустил дым.
— Я затем и приехал в этот городишко, чтобы с Глебом встретиться. А опоздал. На три дня опоздал. И теперь у меня к тебе дело.
— Какое? — Сенька насторожился.
— Щепка должен ответить за Глеба. По нашим законам, по понятиям. Но сам я его тронуть не могу — меня здесь каждая собака знает, ментам донесут. А ты — можешь. Ты свой, местный. И у тебя есть то, что Щепку погубит.
— Что?
— Пиковый туз. Тот самый, что Глеб тебе оставил.
Сенька похолодел. Откуда Светлов знает про карту?
— Вижу, удивился. — Светлов усмехнулся. — Глеб мне письмо написал перед смертью. Успел отправить. Написал, что есть у него племянник с даром, что оставляет ему колоду с меткой. И что одна карта в этой колоде — особенная. Пиковый туз. На нем адрес. Адрес человека, который держит всю подпольную сеть шулеров в Союзе. Щепка этого человека покрывает. Если карта попадет в нужные руки — Щепке конец.
Сенька вспомнил надпись на карте: "Саратов". Значит, это адрес?
— У меня нет колоды, — сказал он. — Мать сожгла.
— Знаю. Но одна карта осталась. У тебя. Я чувствую.
Светлов смотрел прямо в глаза, и Сенька понял: не отвертеться. Этот человек видит насквозь.
Он достал из кармана пикового туза, положил на стол.
Светлов взял карту, повертел, посмотрел на свет.
— Она, — кивнул он. — Та самая. Слушай меня внимательно, мальчик. Завтра вечером Щепка будет в пакгаузе. У него большая игра с приезжими. Ты придешь туда. С этой картой. Сядешь за стол. И когда начнется игра — положишь карту перед собой. Открыто. Все увидят метку. И поймут, что ты — свой. Что ты — глебовский наследник. А дальше я сам все сделаю.
— А если не приду?
Светлов вздохнул, погасил папиросу о край стола.
— Придешь, мальчик. Потому что если не придешь, Щепка узнает, что ты знаешь про убийство дяди. И тогда он придет к тебе сам. А с ним — его люди. И тогда уже никто не поможет. Ни я, ни мать твоя.
— Вы шантажируете меня?
— Я предлагаю тебе выбор. — Светлов встал. — Ты можешь сидеть сложа руки и ждать, пока Щепка доберется до тебя. А можешь помочь мне убрать его и стать свободным. Решай.
Он надел кепку, направился к двери. У порога обернулся.
— И еще, мальчик. Матери своей ничего не говори. Она хорошая женщина, святая. Но в таких делах святость только мешает. Завтра в восемь. Я буду рядом.
Дверь закрылась. Сенька стоял посреди комнаты, сжимая в руке пикового туза.
Вернулась мать через час. Принесла картошку, кусок сала, радовалась.
— Смотри, Сенька, разжилась! Соседка свинью зарезала, дала по знакомству. Завтра блинов напеку!
Сенька улыбнулся, но улыбка вышла кривой.
Всю ночь он не спал. Лежал, смотрел в потолок и думал. О дяде Глебе, которого убил Щепка. О матери, которая ничего не знает. О Светлове, который говорит правду, но врет глазами. О пиковом тузе, который стал билетом в один конец.
К утру он принял решение.
Вечером, сказав матери, что идет к Витьке учить уроки, Сенька надел фуфайку, сунул карту в карман и отправился на вокзал.
Пакгауз встретил его светом в щелях и глухим гулом голосов. Сенька постучал условным стуком — три коротких, два длинных. Открыли сразу.
Внутри было полно народу. Щепка сидел во главе стола, перед ним лежали горы денег. Увидев Сеньку, он удивился.
— Ты чего, племяш?
— Играть пришел, — сказал Сенька громко, чтобы все слышали.
В пакгаузе стало тихо. Щепка прищурился.
— Играть? А деньги есть?
Сенька подошел к столу, вынул из кармана пикового туза и положил перед собой рубашкой вверх.
— Ставка — вот эта карта.
Кто-то присвистнул. Щепка побледнел. Он узнал метку.
— Откуда у тебя?
— Дядя Глеб дал. Перед смертью. — Сенька смотрел прямо в глаза Щепке. — Он сказал, что если со мной что случится, эта карта расскажет, кто виноват.
Щепка медленно поднялся. Руки его сжались в кулаки.
— Ты что несешь, пацан?
— Правду, — раздался голос от двери.
Все обернулись. В дверях стоял Светлов. С ним — трое его людей.
— Здорово, Щепка, — сказал он, шагнув внутрь. — Давно не виделись. А я к тебе с должком.
Щепка рванулся, но двое светловских уже были рядом. Скрутили, бросили на пол.
— Это за Глеба, — сказал Светлов, наступая на него. — За друга моего, которого ты зарезал, как собаку, в подворотне.
— Нет! — заорал Щепка. — Это не я! Это он! — он ткнул пальцем в одного из своих людей. — Это Витька Косой! Он нож держал! Я только сказал!
— Ты сказал, — кивнул Светлов. — Значит, ты и ответишь.
Он достал пистолет, приставил к голове Щепки. В пакгаузе завизжали женщины, мужики шарахнулись по углам.
— Не надо! — крикнул Сенька.
Светлов обернулся.
— Не надо, — повторил Сенька. — Не здесь. Не при всех. Вы же не такой, как он.
Светлов посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся, спрятал пистолет.
— Умный мальчик. Ладно. Уведите его. — Он кивнул своим. — В ментовку сдадим. Пусть там судят. А свидетели, — он обвел взглядом притихшую толпу, — будут молчать. Правда?
Все закивали.
Сенька стоял и смотрел, как уводят Щепку. Тот оглянулся в дверях, и в его глазах была такая ненависть, что Сенька понял: это не конец. Это только начало.
Светлов подошел к нему, положил руку на плечо.
— Ты молодец, мальчик. Глеб бы гордился. А теперь иди домой. И помни: если что — я теперь твой должник.
Он протянул пикового туза.
— Держи. Это память. И если захочешь когда-нибудь научиться настоящей игре — приезжай в Москву. По этому адресу найдешь.
Сенька взял карту, спрятал в карман.
— Я не буду играть, — сказал он. — Я буду доктором.
Светлов усмехнулся.
— Доктором? Ну-ну. А пальцы твои что говорят?
— Пальцы — мое дело.
Он повернулся и вышел в ночь.
Мороз обжег лицо, но Сенька не чувствовал. Он шел по темным улицам Зареченска, сжимая в кармане пикового туза, и думал о том, что сегодня он переступил черту. Из простого мальчишки он стал частью мира, о котором не догадывалась даже мать.
Дома его ждал горячий ужин и мать, которая ничего не знала.
— Сенька, ты где был так долго? — спросила она, наливая суп.
— У Витьки, мам. Задали много, еле разобрались.
— Молодец. Кушай давай.
Сенька ел и смотрел на свои руки. Те самые, что играли гаммы на рояле. Те самые, что держали карту, решившую судьбу человека. Те самые, что еще не раз удивят мир.
А за окном выл ветер, и где-то в темноте увозили Щепку — в милицию, в тюрьму, в неизвестность. И никто не знал, что это только начало большой игры, в которой Сеньке еще предстоит сделать свой главный ход.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: