Солнце медленно опускалось за крыши деревенских изб, когда Марьяна в последний раз оглянулась на околицу. Она еще не знала, что этот вечер у реки станет последним счастливым днем в ее жизни. Что через несколько дней Ильинка вздрогнет от топота сапог, а клятва, которую они с Дмитрием дадут друг другу у старой ивы, окажется пророческой — страшнее, чем могла представить самая жестокая судьба.
Солнце медленно опускалось за крыши деревенских изб, окрашивая небо в густой малиновый цвет, когда Марьяна в последний раз оглянулась на околицу. В руках она сжимала еще теплый, только что испеченный каравай — отец велел отнести его кузнецам в благодарность за починенный плуг.
Дорога к дому Дмитрия была выучена наизусть, каждый камень, каждая кочка. Сердце начинало биться чаще задолго до того, как вдали показывалась крытая дранкой кузница. Марьяна знала, что неприлично девушке бежать к парню сломя голову, что соседи языками застучат — вон, мол, Смирнова дочь сама на шею вешается. Но разве удержишь сердце, когда оно уже давно не твое?
Ильинка в тот год жила тревожно. Слухи ползли по деревне, как осенний туман с реки. Говорили, что в соседних волостях уже началось — забирают мужиков, высылают семьи, а добро описывают. Старики хмурились, бабы плакали по ночам, а молодежь, кажется, вовсе не замечала нависшей тучи. Жили одним днем, любили так, будто завтра не наступит никогда.
Марьяна остановилась у калитки, поправила платок. Из кузницы доносился мерный звон металла — Дмитрий работал с отцом. Она замерла, вслушиваясь в этот звук, такой родной, такой надежный. Казалось, пока звенит наковальня в Ильинке, ничего плохого случиться не может.
— Марьяна? — скрипнула дверь, и на пороге появился он. Весь в саже, руки черные, рубаха мокрая от пота, а глаза сияют, как те самые первые звезды на небе. — Ты чего стоишь? Заходи!
— Батя плуг забрать велел, — она протянула каравай, спрятав смущенную улыбку в уголках губ. — И вот... передать просил.
Дмитрий взял хлеб, но смотрел не на него. Смотрел так, что у Марьяны подкашивались ноги.
— Погоди, — сказал он тихо, — я сейчас управлюсь. Подождешь?
Она кивнула и присела на лавку у крыльца. Вокруг пахло железом, углем и еще чем-то неуловимо мужским, надежным. Дом Кузнецовых стоял на отшибе, крепкий, ладный — отец Дмитрия, Ефим Игнатьевич, всю жизнь горбатился, чтобы поставить детей на ноги. Трое сыновей, две дочери — всем дал образование, всех пристроил. Старшие уже в городе жили, младший, Петр, в ученье уехал. Дмитрий остался при отце, продолжал династию.
— Димка-то у нас жениться надумал, — услышала Марьяна голос из открытого окна. Мать Дмитрия, Аграфена Тихоновна, перебирала на столе картошку. — Сосватал, поди, уже?
— Не спеши, мать, — ответил отец. — Времена нынче... сам знаешь. Не до свадеб.
— А что времена? — всполошилась Аграфена. — Дети должны жить, пока молодые. Глядишь, внуков понянчим.
Марьяна залилась краской и отвернулась. Знала, что Дмитрий уже говорил с отцом о ней. Знала, что Ефим Игнатьевич не против — Смирновы хоть и беднее, зато работящие, непьющие. Да и Марьяна с детства приучена к труду, не засмеют ее в новой семье.
— Пойдем, — Дмитрий появился неслышно, сдернул с себя прожженный фартук. — Провожу до реки.
Они шли по пыльной улице, и Марьяна чувствовала на себе взгляды. Вон тетка Маланья высунулась из-за занавески, вон Григорьева сноха коромысло уронила, разглядывая их. Но Марьяне было все равно. Рядом с Дмитрием она чувствовала себя так, будто за каменной стеной. Широкоплечий, на полголовы выше любого парня в деревне, с добрыми серыми глазами и руками, которые умели не только молот держать, но и гладить так бережно, что мурашки бежали по коже.
— Ты чего сегодня молчишь? — спросил он, когда они спустились к реке. Ильинка здесь делала поворот, и старая ива склоняла ветви прямо к воде, образуя зеленый шатер.
— Слушаю, — улыбнулась Марьяна. — Как кузнечик стрекочет. Как вода плещет. Как ты дышишь рядом.
Дмитрий остановился, взял ее за руку.
— Марьяна... я завтра к твоему отцу зайду. Официально. Свататься.
У нее перехватило дыхание. Она знала, что это случится, но все равно слова прозвучали как гром среди ясного неба.
— А если не отдаст? — прошептала она.
— Отдаст, — твердо сказал Дмитрий. — Я уже с батей говорил. Он нам флигель отдельный ставит, после Покрова чтобы готов был. А там и свадьбу сыграем.
Марьяна подняла на него глаза, полные слез. Счастливых.
— Дим... а вдруг правда, что говорят? Про раскулачивание? Про тех, кого высылают?
Лицо Дмитрия омрачилось. Он сел на траву, потянул ее за собой.
— Слухи ходят, — сказал он глухо. — Батя говорит, надо тихо сидеть, не высовываться. Мы не кулаки какие, не мироеды. Мы работники. У нас хозяйство — своими руками поднятое. Кузница — для людей. Кому какое дело?
— А Григорьевы? — Марьяна понизила голос. — Они на вас зуб точат. Слышала я, как Петровна с бабами шепталась. Говорит, мол, Кузнецовы больно жирно живут, пора бы их место указать.
Дмитрий помрачнел еще больше. Григорьевы были их соседями, и давно завидовали кузнецам. Старший Григорьев пил горькую, хозяйство разваливалось, а Кузнецовы, наоборот, крепли. Такое соседство добра не сулило.
— Не бойся, — сказал он, прижимая Марьяну к себе. — Я никому не дам нас обидеть. Ни тебя, ни семью.
Солнце уже почти село, только край его золотил верхушки деревьев. Река стала темной, зеркальной. В тишине было слышно, как где-то далеко замычала корова, как залаяли собаки.
— Давай поклянемся, — вдруг сказала Марьяна. — Здесь, у реки. При иве этой старой. Что всегда будем вместе. Что ни люди, ни годы, ничто нас не разлучит.
Дмитрий посмотрел на нее с удивлением, потом улыбнулся.
— Ты у меня какая-то особенная, Марьяна. Словно знаешь что-то, чего другие не ведают.
— Ничего я не знаю, — покачала она головой. — Просто сердцем чую. Если мы друг другу слово дадим, оно крепче будет. На всю жизнь.
Он встал, поднял ее на ноги. Взял за обе руки, заглянул в глаза.
— Клянусь, Марьяна. Перед Богом, перед рекой, перед ивой этой. Быть тебе моей женой. Любить тебя одну до самой смерти. И после смерти тоже.
— И я клянусь, — ответила она, и голос ее дрогнул. — Тебя одного, Дмитрий. В горе и радости. Навеки.
Она не знала тогда, что эти слова окажутся пророческими. Не знала, что жизнь проверит их клятву так, как не снилось ни одному сказочнику.
Он поцеловал ее впервые — по-настоящему, не украдкой, как раньше. И ива склонила свои ветви над ними, будто благословляя.
Домой Марьяна возвращалась уже в темноте. Месяц поднялся над Ильинкой, заливая все серебристым светом. На душе было тревожно и сладко одновременно. Она верила, что все будет хорошо. Не могло не быть.
У своего крыльца она остановилась. В окнах горел свет — отец не ложился, ждал. Рядом с их калиткой стояла чья-то телега. Марьяна всмотрелась — Григорьевых. Сердце неприятно кольнуло.
В сенях она услышала голоса. Мать плакала, отец говорил глухо и зло:
— ...не троньте чужих людей. Кузнецовы вам ничего плохого не сделали.
— А мы и не про плохое, — услышала Марьяна вкрадчивый голос старшего Григорьева. — Мы как лучше. Долг перед революцией... Сами понимаете.
Марьяна замерла, боясь дышать.
— Соседи должны помогать выявлять, — продолжал Григорьев. — Кто против советской власти идет, кто добро наживает, а с беднотой не делится.
— Уходи, — твердо сказал отец. — Не будет этого.
— Как знаешь, Смирнов. Как знаешь...
Шаги, скрип двери. Марьяна едва успела отскочить в тень, когда Григорьев вышел на крыльцо. В лунном свете его лицо казалось злым, хищным.
— Пожалеете еще, — бросил он через плечо и зашагал к своей телеге.
Марьяна прижалась к стене, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Она еще не знала, что этот разговор, подслушанный случайно, — только начало. Что через несколько дней Ильинка вздрогнет от топота сапог, и ее жизнь разделится на "до" и "после".
Но сегодня, стоя под звездами, она думала только о Дмитрии. О его поцелуе. О клятве у реки.
И о том, что завтра он придет свататься.
***
Утро началось с крика петухов и тревожного стука в окно.
Марьяна вскочила с лавки, еще не понимая, что ее разбудило. За окном было серо, только-только начинало светать. Мать уже возилась у печи, отец натягивал штаны, лицо у обоих было испуганное.
— Кого это несет в такую рань? — пробормотал отец, но в голосе его не было обычной утренней ворчливости. Было что-то другое. Предчувствие.
Стук повторился, громче и настойчивее.
— Открывай, Смирнов! Дело есть!
Отец переглянулся с матерью и пошел к двери. Марьяна, накинув платок на плечи, выглянула из-за занавески.
На пороге стоял Григорьев. А за ним — двое незнакомых мужчин в кожаных тужурках, с красными звездами на фуражках. Один держал в руках бумагу, второй — наган.
— Собирай сход, — сказал тот, что с бумагой, не здороваясь. — Через час у правления. Явка обязательная.
— А что случилось-то? — отец шагнул вперед, загораживая собой проход. — Люди еще спят, скотина не кормлена...
— Сказано, собирай. Значит, собирай. — Человек с наганом посмотрел на отца в упор. — Или тебе отдельное приглашение нужно?
Мать тихо ахнула и перекрестилась под платком.
Григорьев стоял чуть поодаль, и на лице его Марьяна прочитала такое самодовольство, что у нее похолодело внутри. Он поймал ее взгляд и усмехнулся.
Час, назначенный незнакомцами, пролетел как одно мгновение. Марьяна металась по избе, не находя себе места. Она хотела бежать к Дмитрию, предупредить, но мать схватила за руку:
— Не смей! Сиди тихо, как мышь. Может, пронесет.
Не пронесло.
К десяти утра вся Ильинка собралась у деревянного здания сельсовета. Люди стояли плотной толпой, испуганно переглядываясь, перешептываясь. Марьяна прижалась к плетню, чтобы быть незаметнее, но видеть все.
На крыльцо вышел тот самый человек с наганом. С ним — еще трое в таких же кожаных куртках и председатель сельсовета, бледный и растерянный.
— Граждане! — голос человека с наганом был громким, неприятным, резал слух. — Сельсоветом совместно с уполномоченными из уезда проводится работа по выявлению кулацких элементов, враждебных советской власти!
В толпе зашептались. Кто-то всхлипнул.
— По имеющимся сведениям, — продолжал оратор, — в вашей деревне укрываются мироеды, которые наживались на трудовом народе, эксплуатировали батраков и прятали хлеб от государства.
Марьяна искала глазами Дмитрия. Где же он? Она увидела его вдруг — он стоял в третьем ряду, широкоплечий, прямой, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Рядом с ним — отец, Ефим Игнатьевич. Лицо старого кузнеца было серым, как зола.
— Кузнецов Ефим Игнатьевич! — выкрикнул человек с бумагой. — Выйти из толпы!
Толпа расступилась, будто от прокаженного. Ефим Игнатьевич шагнул вперед, за ним — Дмитрий.
— Я сказал — Кузнецов! — рявкнул кожаный.
— Это сын мой, — твердо сказал старый кузнец. — Куда я, туда и он.
— Посмотрим, — усмехнулся тот. — Значит, так. Кузнецов Ефим Игнатьевич обвиняется в сокрытии хлеба, использовании наемного труда и антисоветской агитации. Семья подлежит раскулачиванию и высылке.
Толпа ахнула. Марьяна зажала рот рукой, чтобы не закричать.
— Это неправда! — Дмитрий рванулся вперед, но двое красноармейцев перехватили его, заломили руки. — Какая агитация? Какой хлеб? Мы работали! Мы для людей!
— Молчать! — наган смотрел прямо в лицо Дмитрию. — Будешь возражать — поедешь в другом направлении. В более суровом.
— Димка, не надо, — глухо сказал отец. — Не надо, сынок.
И тут из толпы вынырнул Григорьев. Подошел к крыльцу, снял шапку, поклонился.
— Разрешите слово молвить, товарищ уполномоченный?
— Говори.
— Я же и сообщал, — Григорьев развел руками, изображая праведника. — Не мог мимо совести пройти. Кузнецовы — они же первые богатеи на деревне. У них кузница, две лошади, коровы, флигель отдельный для сына строят. А кругом беднота мается. По совести ли?
— По совести, — кивнул уполномоченный. — Правильно сделал, гражданин.
Дмитрий рванулся снова, и Марьяна увидела, как на его лице выступила кровь — разбили губу. Она рванулась было к нему, но чьи-то сильные руки удержали. Мать.
— Убьешь себя! — зашептала та. — Не смей!
— Кузнецовы, — продолжал уполномоченный, заглядывая в бумагу, — имущество конфисковать в пользу государства. Семью — к высылке. Срок — сегодня.
— Сегодня? — Аграфена Тихоновна, до этого стоявшая молча, вдруг рухнула на колени. — Голубчики, родимые, хоть собраться дайте! Дети же! Вещи хоть взять!
— Вещи вам не понадобятся, — отрезал уполномоченный. — Там, куда поедете, все дадут. А здесь — народное добро.
Толпа загудела. Кто-то заплакал, кто-то зашептал молитвы. А Григорьев уже махал рукой своим сыновьям — бегите, мол, помогайте добро выносить, пока не расхватали.
Марьяна смотрела на Дмитрия. Он стоял между красноармейцами, окровавленный, страшный, и смотрел только на нее. В его глазах было столько боли, что у Марьяны сердце остановилось.
— Расходись! — крикнул уполномоченный. — Нечего тут митинговать!
Люди стали расходиться, кто-то бегом, кто-то оглядываясь, крестясь. Марьяну мать потащила домой, но девушка вырвалась и побежала.
Она знала, куда бежит. К кузнице.
Там уже вовсю хозяйничали Григорьевы. Выносили инструмент, тащили мешки с углем, выводили лошадей. Аграфена Тихоновна сидела на земле у крыльца и выла, раскачиваясь. Рядом топталась младшая дочь, Нюра, лет двенадцати, с лицом белым как мел.
— Тетя Аграфена! — Марьяна подбежала, упала на колени рядом. — Где Дмитрий? Где Ефим Игнатьевич?
— Увезли, — прошептала женщина. — В сельсовет. А потом... потом отправят. Ой, девонька, пропали мы! За что?!
— Я к нему пойду, — Марьяна вскочила. — Я скажу... я докажу...
— Не ходи, — вдруг твердо сказала Аграфена Тихоновна. — Не ходи, дочка. Себя погубишь и его не спасешь. Они теперь, эти, с кокардами... для них закон не писан.
Марьяна замерла. А потом услышала шаги.
Дмитрия вели двое. Руки связаны веревкой, лицо в крови, но глаза — живые, горящие. Увидел Марьяну — дернулся, но конвоир дернул в ответ.
— Не смей, — сказал он негромко. Так, чтобы только она услышала. — Не смей за мной. Слышишь?
— Димка...
— Слышишь, Марьяна! — Он почти крикнул, и голос его сорвался. — Живи! Слышишь? Живи!
— Не разговаривать! — рявкнул конвоир и толкнул Дмитрия в спину.
Она смотрела, как уводят ее любовь. Как исчезает за поворотом его широкая спина. Как падает на землю Нюра, потеряв сознание. Как Григорьев, ухмыляясь, пересчитывает вынесенные из кузницы молотки.
Вечером того же дня, когда солнце снова садилось за Ильинку, к дому Кузнецовых подводы не подъезжали. Дом стоял пустой, разграбленный, с выбитыми окнами. А в доме Смирновых отец, налив себе самогона, сказал глухо:
— Забудь его, Марьяна. Нет его больше для тебя.
Она промолчала. Вышла в сени, прижалась лбом к холодному косяку и заплакала. Впервые за этот длинный, страшный день.
А над Ильинкой поднималась луна — та самая, что светила им вчера у реки. И старая ива все так же склоняла ветви к воде. И казалось, что ничего не изменилось.
Но изменилось все.
Навсегда.
***
Годы после отъезда Дмитрия текли для Марьяны как мутная вода в половодье — медленно, тяжело, безрадостно.
Ильинка менялась на глазах. Кузницу Кузнецовых опечатали, потом и вовсе разобрали на дрова — Григорьевы постарались. Вместо единоличных хозяйств организовали колхоз, назвали его "Красный луч". Отца Марьяны, Степана Семеновича, записали в колхозники, лошадь их общую отобрали, корову тоже — оставили одну, и то потому что мать в ногах валялась: дети малые, чем кормить?
Марьяна работала наравне с мужиками — в поле, на ферме, где пошлют. Возвращалась затемно, валилась на лавку и лежала, глядя в потолок невидящими глазами. Мать вздыхала, крестилась, но ничего не говорила. А что скажешь? Горе не выговоришь, слезами не выплачешь.
Письма от Дмитрия не приходили. Марьяна знала, что и не придут — куда писать, если не знаешь, где человек? Говорили, что ссылают куда-то за Урал, в тайгу, на лесоповал. Выживают там не все. Особенно зимой.
По ночам она просыпалась от собственного крика. Снился ей Дмитрий — то стоящий по колено в снегу, то бредущий по бесконечной дороге, то падающий в ледяную воду. Она вскакивала, прижимала руки к груди и шептала в темноту: "Живи. Ты слышишь меня? Живи".
Была ли это молитва? Она не знала. Просто верила, что если она будет очень сильно его любить, если будет помнить каждое его слово, каждое прикосновение, то там, за тысячи верст, ему станет хоть немного легче.
Прошло два года. Потом еще два.
Весна тридцать третьего выдалась тяжелой — голодной, холодной, с затяжными дождями, которые чуть не погубили посевы. В Ильинку прислали нового агронома — из города, молодого, но уже с образованием. Федор Иванович Воронцов поселился в бывшем доме Кузнецовых — тот самый, разоренный, стоял пустой несколько лет, пока его не подремонтировали для приезжих специалистов.
Марьяна впервые увидела его на поле. Он стоял среди колхозниц, что-то объяснял, показывая на всходы, а женщины слушали недоверчиво, но внимательно. Федор был невысокий, чуть сутулый, с залысинами на лбу и внимательными карими глазами за простыми очками в металлической оправе. Совсем не похож на Дмитрия.
Он заметил ее взгляд, поднял голову и улыбнулся. Просто так, приветливо.
— Здравствуйте, — сказал он. — Вы местная? Как зовут?
— Марьяна, — ответила она тихо и пошла дальше, к своему участку.
Федор не отставал. Весь тот день он ходил за ней, расспрашивал про почву, про урожаи прошлых лет, про то, как справлялись с засухой. Марьяна отвечала односложно, но он, казалось, не замечал ее холодности.
— У вас руки золотые, — сказал он вечером, глядя, как она ловко окучивает картошку. — Так работать — только учиться.
— С детства привыкла, — буркнула она и ушла, не прощаясь.
Мать заметила перемены в дочери не сразу. А когда заметила, обрадовалась.
— Ты хоть разговаривать стала, — сказала она как-то за ужином. — А то ходила как тень, слова не вытянешь.
— А что говорить? — пожала плечами Марьяна.
— Хоть про агронома нового. Говорят, видный мужчина, неженатый. И при должности.
Марьяна промолчала, но щеки ее чуть порозовели. Мать это заметила и прикусила язык, чтобы не сглазить.
А Федор приходил все чаще. То дело какое-то до отца, то семян новых принесет, то просто посидеть на завалинке, поговорить о жизни. Он был начитанный, умный, но простой в общении — не зазнавался, не важничал. Степану Семеновичу он нравился все больше.
— Хороший мужик, — сказал он однажды дочери. — Толковый. И к тебе неровно дышит. Ты хоть видишь?
Марьяна видела. И боялась этого.
Боялась, что если откроет сердце кому-то другому, то предаст Дмитрия. Ту клятву у реки. Те слова, которые они друг другу сказали.
Но шли годы. И однажды ночью, лежа без сна, она вдруг поняла, что с трудом может вспомнить голос Дмитрия. Его смех. Как пахло от него железом и углем. Она испугалась, села на лавке и заплакала — впервые за долгое время.
— Мам? — шепнула она в темноту. — Мам, я не помню...
Мать, спавшая чутко, сразу отозвалась:
— Что, доченька? Чего не помнишь?
— Его... — выдохнула Марьяна. — Забываю.
Мать подошла, села рядом, обняла.
— Так жизнь, — сказала она тихо. — Господь так устроил, чтобы боль уходила. Иначе люди бы с ума сходили.
— Это плохо? Что я забываю?
— Это не плохо и не хорошо. Это просто. А ты живая, Марьяна. Тебе дальше идти.
Осенью того же года Федор сделал ей предложение.
Они стояли у старой ивы — он сам позвал ее туда, будто знал, что это место для нее особенное. Марьяна смотрела на реку, на желтые листья, падающие в воду, и молчала.
— Я понимаю, — сказал Федор тихо. — Я все понимаю про тебя, Марьяна. Про того парня, Кузнецова. Мне рассказывали.
Она вздрогнула, повернулась к нему.
— И что?
— А то, — он снял очки, протер их дрожащей рукой, — что я не прошу забыть. Я прошу позволить мне быть рядом. Я не заменю его. Но я могу быть твоим другом. Мужем. Отцом твоих детей, если Бог даст.
— Ты хороший, Федор, — сказала она чуть слышно. — Очень хороший. А я...
— А ты лучше всех, — перебил он. — Я тебя знаю всего ничего, а будто всю жизнь. Не тороплю с ответом. Подумай.
Домой она вернулась поздно. Отец не спал — ждал.
— Ну? — спросил коротко.
— Предложил, — ответила Марьяна.
Отец вздохнул, налил себе воды из ведра, выпил залпом.
— Выходи, дочка. Времена такие, что одной трудно. А он человек надежный. Не обидит.
— А если он вернется? — спросила Марьяна, сама не веря в то, что говорит.
— Кто? — отец нахмурился. — Кузнецов? Димка? Дочка, сколько лет прошло? Четыре года. Если бы выжил — весточку бы подал. Хотя бы через людей. Нету вестей, Марьяна. Нету. И не будет.
Она знала, что отец прав. Знала, но принять не могла.
Свадьбу сыграли скромно, в ноябре. Расписались в сельсовете, посидели узким кругом — родители, председатель колхоза, две подруги Марьянины. Федор подарил ей платок — шерстяной, красивый, с розами по кайме. Дорогой, наверное. Марьяна заплакала, сама не зная отчего — то ли от счастья, то ли от горя.
В первую брачную ночь она лежала рядом с Федором, смотрела в потолок и думала: "Прости меня, Дмитрий. Прости, если можешь".
А в окно стучал холодный ноябрьский дождь. И старая ива за рекой роняла последние листья в темную воду.
Жизнь пошла своим чередом.
Федор оказался мужем заботливым и терпеливым. Он не требовал от Марьяны того, чего она не могла дать — бурных чувств, страсти. Он просто был рядом. Помогал по хозяйству, чинил крыльцо, носил воду, когда она уставала. По вечерам читал ей вслух книги — Пушкина, Толстого, даже Горького. Она слушала и удивлялась — откуда в нем столько знаний?
Через год родилась дочь. Назвали Анной — в честь бабушки, матери Федора, но дома звали просто Анечкой. Марьяна смотрела на крошечное личико, на пухлые губки, на темные, как у отца, глазки, и сердце ее оттаивало.
— Мамина радость, — шептала она, качая дочку. — Солнышко мое.
Федор сидел рядом, улыбался, и в глазах его стояли слезы.
— Спасибо, — сказал он однажды. — За все спасибо.
— Мне-то за что? — удивилась Марьяна.
— За то, что согласилась. За то, что ты есть. За Анечку.
Она протянула руку, коснулась его щеки. Впервые сама, без просьбы.
— Ты хороший, Федор. Я ведь... я ведь тоже... люблю тебя. По-своему. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул он. — Мне и этого довольно.
Шли годы. Анечка росла, бегала по двору, помогала матери по хозяйству. Федор получил повышение — теперь он заведовал всем колхозным агрономическим участком, ездил в район, в город. Марьяна гордилась мужем, хотя и не показывала виду.
О Дмитрии она вспоминала все реже. Иногда, когда оставалась одна, доставала из сундука старую, выцветшую фотографию — единственное, что от него осталось. Смотрела на молодое лицо, на широкие плечи, на глаза, которые, казалось, смотрят прямо в душу. И шептала:
— Живи. Пожалуйста, живи.
Она не знала, что в этот самый момент, за тысячи верст от Ильинки, в холодном сибирском поселке, человек с седыми висками и руками, изуродованными каторжной работой, смотрит на ту же луну и думает о ней.
Их клятва у старой ивы все еще жила.
Но никто из них не знал, что судьба готовит новую встречу.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: