Про мою деревню , начиная с довоенного времени
Часть первая. Знахарка (Лето 1940 года)
Над Даниловкой плыл рассвет. Туман стелился над огородами, цеплялся за плетни, а высоко в небе уже хлопали крыльями буслы — возвращались с ночёвки с болота. В деревне просыпались: где-то скрипнул журавель колодца, где-то запел петух, перекрикивая утреннюю тишину.
Анна вышла на крыльцо, поправила платок. Ей было под тридцать, но в тёмных глазах застыла такая глубина, что старухи на лавках говорили: «Ведьмина порода». Бабка её, Параскева, зналась с травами, лечила людей и скотину, и к ней ходили даже из Ельска и Мозыря. Говорили, что знает она слово, от которого кровь останавливается, и молитву, чтобы дом от лихого берегла. Анна переняла её науку.
— Гляди, Анна, — говорила бабка перед смертью. — В руках твоих сила, но и ответ перед Богом за неё. Кому поможешь, а кому и откажи. Травы — от Господа, а присухи и порчи — от лукавого. Не смей.
Анна и не смела. Жила одна, после того как жених её, Андрей, подался в Мозырь на стройку да и сгинул — то ли запил, то ли другую нашёл. Мужики в Даниловке косились: баба видная, одинокая, а не подступишься. И боялись.
В то утро к ней прибежала соседка, тётка Ганна, запыхавшаяся:
— Анютка, беда! У Кузьминишны хлопец малый занедужал. Криком кричит, огнём горит. Испуг, чи шо...
Анна молча собрала узелок: сушёную мяту, зверобой, липовый цвет. Пошла через огород, где за калиткой уже начинались заливные луга, уходящие к самой Припяти. Где-то там, за рекой, чернел густой лес, про который шептались, что место там нечистое. Говорили, в позапрошлом годе мужик из Ельска забрёл туда за грибами и трое суток плутал, вышел седым. А ещё рассказывали, что когда-то, ещё при царе, приезжала в эти края киношная артель снимать картину про пана и простую девку. Фильм называли «Олеся». Снимали как раз там, за Припятью, в глухих урочищах.
Анна не боялась леса. Она знала: где страх, там и бес. Перекрестилась на купол церкви и пошла к больному.
Мальчишка метался на печи. Анна положила ему на лоб прохладную тряпицу с настоем, пошептала молитву, которую бабка учила. Парень вскоре уснул. Кузьминишна, мать, всплеснула руками:
— Спасительница ты наша! А то в город везти надо, а паром через Припять нынче не ходит — вода большая.
Уже на пороге Анна столкнулась с мужчиной. Высокий, плечистый, в сапогах, облепленных грязью, и с твёрдым взглядом. Она узнала не сразу — Андрей.
— Здорова, Аня, — сказал он глухо.
Анна дрогнула, но виду не подала.
— Здоров, коли не шутишь.
— Вернулся я. Насовсем. В Мозыре понял: не моё это. А ты... одна всё?
Анна посмотрела на него, на буслов, кружащих над хатой, на белые облака, и тихо ответила:
— Я не одна. Со мной Бог и травы. А ты... проходи, коли пришёл.
Так и началось. Андрей поселился у неё. Люди судачили, но в спину не говорили — побаивались Анниной силы. А она по вечерам учила его различать травы: вот эта — от живота, эта — от ран. Жили мирно, будто и не было разлуки.
Часть вторая. Паром (Осень 1943 года)
Война пришла в Даниловку не сразу. Сначала беженцы с запада, потом немцы в Ельске. В самой деревне их не было, стоял только мадьярский патруль на переправе через Припять. Но лес и болота спасали людей , многие партизанили. Андрей ушёл в отряд ещё в сорок втором. Анна осталась одна.
Теперь её хата стала тайным местом. Через неё шла связь: от партизан к подпольщикам в Мозыре. Анна лечила раненых, которых приводили ночью, закутав в мешки. Травы теперь меняла на соль и спички у мадьяр, а те, дураки, думали — баба-знахарка, от всех болезней.
В сорок третьем осенью немцы начали прочёсывать леса. Каратели жгли деревни. Однажды ночью в окно постучали условным стуком. На пороге стоял Андрей, бледный, с перевязанной рукой.
— Немцы на той стороне. Паром взорвать хотят, чтобы наши не переправились. А там — раненые, человек двадцать. Мы переправить хотели, да где? Лодки все на учёте.
Анна молча накинула платок.
— Ты куда? — спросил Андрей.
— К Полесскому. К колдуну.
— Окстись, Аня! Он же с немцами знается!
— Он ни с кем не знается. Он сам по себе. А паром — его.
Полесским звали старого деда, жившего на отшибе, в самой топи. Говорили, что он знается с нечистой силой, что может туман напустить или человека в болото завести. Но паром через Припять у него был свой, тайный, на мелком месте.
Анна пошла одна. Шла через мокрый лес, по хлипким кладкам, и читала молитвы. Дед встретил её у землянки, прокуренный, с глазами-щёлочками.
— Зачем пришла, знахарка?
— За делом. Людей переправить. Раненых.
Дед усмехнулся в прокуренные усы:
— А чем заплатишь?
— Чем скажешь.
— Душу продавать пришла?
— Душа не моя, — твёрдо ответила Анна. — Бог дал, Богу и отвечу. А за людей прошу.
Дед долго молчал, потом махнул рукой:
— Иди. Через час паром у Чёртовой вербы будет. И чтобы ни одна живая душа не знала, откуда он взялся.
Той же ночью раненых переправили. Андрей ушёл с ними, поцеловав Анну на прощание.
— Вернусь, — сказал он.
— Ждать буду, — ответила она.
Утром в Даниловку вошли каратели. Хату знахарки сожгли. Саму Анну немцы увели в Ельск, в комендатуру. Но на допросе она молчала. Молчала, когда её били, молчала, когда грозили расстрелом. Через три дня её освободили наши, ворвавшиеся в город.
Андрей нашёл её на пепелище. Она сидела на завалинке, худая, почерневшая, и гладила землю.
— Аня...
— Всё сгорело, Андрюша. Травы мои, бабкины записи... Всё.
— Ты жива — и ладно. Отстроимся.
Часть третья. Буслы (Весна 1946 года)
Весна выдалась ранняя. Припять разлилась широко, залив луга. В Даниловку возвращались люди. Из землянок, из эвакуации, из партизанских отрядов.
Новую хату Анне и Андрею поставили всем миром. Мужики помогли с брёвнами, бабы — с обмазкой и побелкой. И вот теперь Анна стояла на пороге и смотрела, как над хатой кружат буслы. Они вернулись на своё старое гнездо, которое уцелело чудом.
Внутри пахло свежей глиной и травами. Анна заново собирала своё богатство. Ходила по лесам и лугам, кланялась каждому цветку, шептала:
— Простите, родные. Война прошла. Помогите людям, как раньше помогала.
Вскоре к ней снова потянулись. Кто с болью, кто с бедой. Пришла однажды молодая мать, худая, с младенцем на руках:
— Тёточка Анна, молоко пропало. Ребёнок плачет, не ест. Помоги.
Анна посмотрела на неё, вздохнула, достала сушёный укроп и душицу.
— Заваривай и пей. Всё наладится.
Вечером, когда солнце садилось за болота, окрашивая небо в багрянец, Анна вышла на крыльцо. Андрей возился во дворе, чинил плетень.
— Андрей, — позвала она.
Он обернулся.
— Глянь, — она показала на небо. Буслы, пара, медленно кружили прямо над ними, делая круг за кругом.
— К миру, — сказал Андрей. — К добру.
— К жизни, — поправила Анна. — Просто к жизни.
Она знала, что в лесу ещё полно мин, что люди голодают, что не все вернулись. Но знала и другое: пока есть на свете Даниловка, пока травы растут на болотах, пока буслы вьют гнёзда, пока она, Анна, помнит бабкины молитвы — будет жива и земля эта, и люди на ней.
Она перекрестилась на заходящее солнце и пошла в хату — ставить самовар для нежданных гостей. А гости в послевоенной деревне были каждый день. И всем нужно было помочь: словом, делом, травяным чаем или просто тёплым взглядом.
Продолжение :
https://dzen.ru/a/aaA2RtD1lwxADGNp
Идёт Великий Пост , начинай день с молитвы :
