Материал написан в художественном формате и вдохновлён славянским фольклором и легендами о Бабе Яге. История представляет собой мистический рассказ и не претендует на документальную достоверность.
Последняя берестяная грамота лежала на столе между нами.
Тонкая.
Почти невесомая.
Но после её перевода в комнате будто стало холоднее.
Я смотрел на текст и не мог отделаться от одной мысли.
Она знала.
Знала, что однажды придут люди в одинаковой одежде.
Знала, что прилетят железные птицы.
Знала, что мы откроем то, что открывать нельзя.
А если она знала это…
То, возможно, знала и всё остальное.
Сначала никто не поверил
Когда я доложил генералу Громову о содержании грамоты, он выслушал меня молча.
Потом закурил.
Подошёл к окну.
И сказал без всяких эмоций:
— Суеверие.
Я промолчал.
— Мы материалисты, Ракитин.
— Пророчеств не существует.
Он говорил уверенно.
Как человек, который всю жизнь привык опираться только на приказы, факты и силу.
Но даже тогда, слушая его, я уже чувствовал: внутри проекта что-то сдвинулось.
Словно невидимый механизм пришёл в движение.
Первым исчез генерал
Через три года генерал Громов пропал.
23 февраля 1956 года.
Вышел из своей квартиры на Кутузовском проспекте.
И не вернулся.
Ни тела.
Ни свидетелей.
Ни следов борьбы.
Ничего.
Только обувь.
Его ботинки стояли на лестничной клетке у лифта.
Ровно.
Аккуратно.
Словно он снял их перед тем, как уйти туда, куда обувь уже не нужна.
Когда мне сообщили об этом, я долго сидел в кабинете и смотрел в одну точку.
Потому что точно так же исчез рядовой Семёнов на болоте.
И точно так же потом находили следы других.
Будто кто-то забирал человека целиком, оставляя только оболочку привычного мира.
Проект не закрыли
После исчезновения Громова проект не только не закрыли.
Наоборот.
Его расширили.
Новым руководителем стал полковник Игнат Данилович Суслов.
Совершенно другой человек.
Не фронтовик.
Не человек порыва.
Холодный.
Расчётливый.
Кабинетный.
Если Громов верил в приказ, то Суслов верил в систему.
Он сказал мне при первой встрече:
— Паника нам не нужна.
— Нам нужны данные.
И данные начали собирать ещё тщательнее.
Экспедиции сократили.
Слишком много потерь.
Ставку сделали на лаборатории.
На архивы.
На расшифровки.
На попытку понять, с чем именно мы столкнулись.
К этому времени начали умирать и другие
Сначала профессор Вайсберг.
Сердечный приступ.
Пятьдесят второй год.
Потом майор Зубов.
Автокатастрофа.
Пятьдесят пятый.
Потом капитан Мирный.
Пятьдесят восьмой.
Застрелился.
Оставил записку из одного слова:
«Простите».
Когда мне принесли эту бумагу, я смотрел на неё дольше, чем на любой официальный отчёт.
Потому что Мирный был не из тех, кто просит прощения.
Он был из тех, кто молчит до конца.
А значит, перед смертью он увидел или понял нечто такое, что сломало его окончательно.
Штерн продержался дольше всех
Профессор Ефим Наумович Штерн работал почти до последнего.
Он старел на глазах.
За годы, что прошли после Васюгана, из уверенного учёного он превратился в человека, который всё реже спал и всё чаще замолкал посреди разговора.
Но именно он собрал воедино всё, что удалось понять.
На закрытом совещании в начале шестидесятых Штерн представил итоговый доклад.
Он стоял у карты.
Худой.
Серый.
С красными глазами.
И говорил уже не как исследователь, а как человек, который слишком долго смотрел в бездну.
— Мы имеем дело с реликтовым культом, — сказал он.
— Культом, возникшим, возможно, в эпоху верхнего палеолита.
В комнате никто не шелохнулся.
— Это не отдельный вид.
— Но и не обычная популяция человека.
— Другая ветвь.
— Другая линия.
— Другая традиция.
Но самое страшное открытие сделали не на Васюгане.
А на втором объекте проекта.
Об этом — в следующей части.