Глава 59
Макаровна сидела, рассказывала, а сама в волнении перебирала кромку фартука на коленях. Пальцы её натруженных рук мелко дрожали.
— Первым делом Алфей свёл соседа на тот свет за то, что тот косо на него посмотрел, да знал о его делах тёмных, — рассказывала она. — Не своими руками, конечно. Наслал сначала на скотину мор, а потом и на самого хворь такую, что мужик за неделю сгорел, почернел весь, словно головешка. Соседи, испугавшись, притихли. Кто посмелее был, те уехали подальше, пока целы. А кто остался, ходили мимо избы Алфея по другой стороне улицы, крестились и мелко сплёвывали через левое плечо.
Особенно лютовал колдун в полнолуние. Выходил тогда на крыльцо, поднимал голову к месяцу и выл страшно, не по-человечьи. Так выл, что у людей в хате скисало молоко, а детишки без устали начинали плакать по ночам. И не было на него никакой управы. Батюшка местный пробовал приходить к нему со святым крестом, так в тот же день ногу сломал, сходя с паперти. Понял тогда святой отец, что не сладить ему с Алфеем, что нечистое это дело, и закаялся с колдуном связываться. Алфей же, почуяв свою безнаказанность, совсем ошалел, и не было на него никакой управы.
***
Жили в той деревне бабушка с внучкой. Бабка дюже старая была, а девка у неё, внучка, — ну до чего ж раскрасавица, все местные хлопцы из-за неё покой потеряли. Маша так звали девку. Никого из парней не выделяла, бегала по вечерам на гуляния с подружками. В ту пору гуляния собирались на берегу реки у старой вербы. Там-то и встретился Алфей с Машей. Прошёл колдун сквозь расступившуюся толпу, как нож сквозь масло, и остановился прямо перед Машей.
— Здравствуй, красна девица. Давно я за тобой наблюдаю. Уж больно ты хороша. Маша хотела отшатнуться, но ноги словно приросли к земле. Смотрела она в эти горящие глаза и видела в них тёмную бездну.
— Не тронь её, Алфей! — выкрикнул вдруг Николай-кузнец, парень крепкий и отчаянный, что давно сох по Маше.
— Иди своей дорогой, — прошипел Алфей, даже не обернувшись. Только руку чуть поднял, да пальцами щёлкнул — и Николай рухнул как подкошенный. Забился в судорогах, а изо рта пошла у него пена. Девки завизжали и бросились врассыпную. А колдун стоял и улыбался страшной своей улыбкой.
— Пойдёшь со мной по доброй воле? — спросил Алфей и протянул ей руку. И тут случилось неожиданное. Маша, которая сроду была смирной да послушной, вдруг выпрямилась и, тряхнув русой косой, плюнула колдуну прямо в лицо.
— А вот тебе кукиш, — свернула она и сунула колдуну прямо в лицо. — Да чтоб я за такого урода пошла? Да лучше в реке утоплюсь.
В толпе ахнули — никто не ожидал от тихой Маши такой дерзости. А колдун стоял, вытирая плевок рукавом, и лицо его наливалось чернотой, словно грозовая туча.
— Добром не хочешь, — прошипел он, и голос его стал тихим, но от этого ещё более страшным. — Что ж... пусть будет по-твоему. Только не ты выбирать будешь, а я. Быть тебе моей, Маша. Добром или силой, а будешь ты моей. А этих, — он обвёл рукой оцепеневших парней, — я всех прокляну. Никто из них тебя замуж не возьмёт, никто даже не глянет в твою сторону. Высохнут они все до единого, как трава под солнцем. Опомнишься, да поздно будет. Сама, сама приползёшь на коленях...
Сказал и исчез, будто и не было его. Только след на траве примятой, да Николай, который всё ещё бился на земле, и парни отпаивали его водой из реки. Разбежались девки по домам, а Маша прибежала домой и в страхе упала в колени своей бабке Фёкле. Стала рассказывать со слезами. Старушка выслушала внучку, покачала седой головой и ничего не сказала. Прижала к себе дрожащую Машу, гладя её по голове лёгкой дрожащей рукой. В горнице стало тихо, только слышно было, как потрескивает лампада у ликов святых, да слышно было, как за окном ветер гнёт верхушки деревьев.
Маша проплакала весь вечер, а бабка Фёкла всё сидела рядом, думала о чём-то своём, и лицо её, похожее на печёное яблоко, становилось всё строже. Когда ночь перевалила ближе к полуночи, старуха поднялась.
— Будет тебе, Машенька, слёзы лить. Слезами горю не поможешь, а только сердце попусту надорвёшь. Нечистый на слёзы да на печаль ох как падок. Слышит он их. — Бабка Фёкла перекрестилась на иконы. Она подошла к сундуку и, сунув руку в самый дальний угол, достала небольшой холщовый мешочек, перевязанный красной бечёвкой. В мешочке что-то глухо звякнуло. — Это мне ещё от моей бабки Акулины досталось.
— А кто она была, бабушка? Ведьма? — округлив глаза, спросила Маша.
— Может, и ведьма. Она с такими делами зналась, — прошамкала бабка Фёкла. — Сильная она ведунья была. Царствие ей небесное. А может, и не царствие... Замешана она была не только в благостных делах, — тяжело вздохнув, сказала старуха. — Да Бог теперь ей судья. Только вот в этом обереге сила великая, наговорная от самого лиха.
Она развязала мешочек и высыпала на стол горсть сухой травы, несколько почерневших корешков и маленькое, тускло блеснувшее зеркальце.
— Слухай сюда, Машенька. Слово моё теперь — закон. Не для себя стараюсь, для тебя. Алфей этот, душегуб, не просто так объявился. Ему душа твоя нужна, чистая да непорочная, чтобы силу свою закрепить. Маша слушала свою старую бабку, затаив дыхание, и ужас в её душе сменялся глухой холодной ненавистью.
— Бабушка, а как же парни? Он же сказал, что проклянёт их всех.
— А и проклянёт, этот супостат проклятый, — кивнула головой бабка Фёкла. — Поди уже начал, — сказала она и взяла со стола зеркальце, поднесла к самым губам и начала шептать что-то быстро-быстро, почти беззвучно. Маше показалось, что воздух в горнице стал плотным, как кисель, а пламя в лампадке металось будто от сильного сквозняка из стороны в сторону.
— На, возьми. — Старуха протянула зеркальце внучке. — Спрячь за пазуху, к сердцу. Если Алфей объявится да силу свою пробовать на тебе будет, ты не бойся, а гляди как бы сквозь него, да молитовку читай, какую знаешь. Зеркальце это правду отражает, оно личину открывает. Увидишь его истинное обличье — и страх твой перед ним пройдёт. А без страха он над тобой не властен.
Маша спрятала зеркальце у самого сердца. Оно тут же перестало быть холодным, слилось с теплом её тела.
— А эту травку я завтрева на заре возле кажной избы рассыплю, где парни живут. И возле Николкиной избы посыплю, чтобы перебить Алфеево слово. Чтобы оно в землю ушло.
Всю ночь Маша не могла сомкнуть глаз, прислушивалась к каждому шороху. Ветер бил в окна, отрывал ставни, хлопая ими, завывал в печной трубе, и чудилось Маше, что это голос Алфея: «Сама приползёшь...» Рука её, сжимавшая под рубахой зеркальце, дрожала от страха. На утро, чуть свет, бабка Фёкла ушла. Вернулась только к обеду, уставшая, с землистым лицом.
— Всё сделала, — сказала она глухо. — Обсыпала подле каждой избы. Теперь поглядим, чья возьмёт.
День тянулся мучительно долго. Маша не выходила из дома, боялась встретить Алфея. А вечером прибежала заплаканная подружка Агаша и зашептала, озираясь по сторонам:
— Машка, а Николай-то совсем плохой, помирает. Мать его, тётка Дарья, плачет, убивается. Знахарку позвала, но та только травки дала, а сделать хоть что-нибудь отказалась. Сказала, нету у неё такой силы, чтобы эту порчу перебить. Вот так вот. Что же делать, Машка? У Маши сердце упало.
— Значит, проклятие начало действовать. Что же делать?-- шептала в испуге девушка.
В полночь, когда луна скрылась за тучи и стало совсем темно, Маша сама не поняла, как вышла на крыльцо. Ноги сами вынесли её. В голове шумело, и одна только мысль билась в голове, как пойманная птица: «Николай... это всё из-за меня». И тут же, словно из самой темноты, выплыло другое, тянучее: «А Алфей-то силён. И ведь не шутил, проклятый. Может, покориться ему? Может, смирить гордыню, в ноги ему кинуться? И тогда Коля жить будет? А что я? Что моя жизнь?»
Она сделала шаг в темноту, не разбирая дороги. Холодный пот выступил у неё на лбу. Маша почувствовала, как кто-то зовёт её, манит, тянет из неё саму жизнь, обещая взамен покой и тишину.
Вдруг за пазухой жаром обдало, обожгло кожу.
— Зеркальце! — вскрикнула Маша и словно очнулась. Судорожно схватилась за него — и тут же из темноты проявилась фигура колдуна. Но теперь он не казался ей красивым и статным. Сквозь его тело она увидела чёрную, корявую душу, как обугленная головешка, из которой торчали два горящих глаза.
Алфей вздрогнул и заслонился рукой.
— Отдай зеркало! — крикнул он. — Отдай! Это тебя старая карга научила? Всё равно моей будешь, силой возьму.
— Не видать тебе, окаянный, меня, — крикнула Маша. — Вижу я тебя, вижу, какой ты есть, и не боюсь тебя. Она выхватила из-за пазухи зеркальце и наставила на колдуна, пытаясь поймать в него отражение Алфея. Наконец у неё это получилось. Он взвыл, взметнулся чёрным вихрем и растаял в воздухе.
Маша ещё долго стояла, не в силах сдвинуться с места. Руки и ноги её дрожали, но на душе было легко и чисто.
Утром пришла весть: Николаю полегчало. Жар спал, он открыл глаза и попросил пить. Бабка Фёкла, узнав о ночном происшествии, только кивнула:
— Молодец, девка, не испужалась. Не посрамила род. Теперь Алфей к тебе не сунется, а проклятия, что он на парней наслал, все в землю уйдут. Даст Бог, всё обойдётся.
С тех пор у Маши зеркальце на крепком гайтане на шее висит. Даже на венчание с Николаем не снимала.
— А вот Алфей совсем рассвирепел, — рассказывала Макаровна. — Решил он, что раз девка его победила, поймала его отражение в наговорное зеркало, значит, сила у него не такая уж и сильная. Помнил он ещё мальцом, как дед Арефа упоминал о какой-то книге, которую если прочтёшь, то силой обзаведёшься немереной. Вот и решил он ту книгу искать.
— И нашёл таки? — спросил дед Сафрон.
— Нашёл, — сказала Макаровна. — Нашёл в ночь на Ивана Купалу, когда по поверью клады сами в руки просятся. Разрыл он старый дуб, что рос на краю леса, достал замшелый туес. Внутри его лежала книга в кожаном переплёте, застёгнутая на медную застёжку. Развернул Алфей книгу при свете факела и ахнул. То были не просто заговоры и травы, как у деда, то была самая чёрная книга, какую только могла породить тьма. И на первой же странице бурыми чернилами было написано: «Кто прочтёт эту книгу до конца, тот продаёт душу дьяволу, но получит великую власть». Усмехнулся тогда Алфей. Душа ему была не нужна, он и так её давно заложил за силу, что имел. Пришёл домой, закрылся ото всего белого света и стал читать. Читал ночь, читал вторую — и на третий день небо над деревней почернело, хотя был полдень. Ветер такой силы поднялся, что срывал крыши с домов, а по небу бежали огненными змейками молнии. Люди, испугавшись непогоды, прятались в избах и погребах, молились кто как умел.
И вот когда дочитал колдун ту страшную книгу, тут перед ним пол и разверзся, и появилась Тьма.
— Чего хотел? Зачем звал? — спросила Тьма. Алфей задумался, а потом глаза его зло блеснули.
— Хочу, чтобы вся деревня у моих ног лежала. Чтобы девки сами ко мне бежали, какую захочу.
— Будет тебе по-твоему, — прошелестел голос у самого уха. — Но помни: всякая сила имеет цену, и ты её должен заплатить. Заплатишь?
— Да, да! Не томи, проклятая! — крикнул колдун.
— Да будет так, — услышал он слова, и Тьма рассеялась, как дым. А Алфей почувствовал в себе силу невиданную.
***
И потекли годы чёрные для деревни. Кто не кланялся — тот болел, кто перечил — и вовсе пропадал без вести. Девки самые красивые в его доме жили недолго. Что-то страшное их съедало, и находили их потом в овраге глубоком, мёртвыми, с выпученными от ужаса глазами...
Спасибо что дочитали статью до конца.
Дорогие мои друзья. Спасибо Вам за теплые комментарии. Они согревают мне душу и вдохновляют на новые главы. Приношу свои извинения. что не было главы на выходные, уж очень хотелось побыть вместе с семьей и пропустить рюмочку другую веселого напитка. Веселился чисто за здоровье всех Вас прекрасных моих девчонок. Веселился от всей души, отчего теперь немного страдаю. С искренним уважением Ваш Дракон.