Глава 60
Годы текли, как тяжёлая илистая вода. Люди в деревне молчали либо говорили шёпотом, а по вечерам и вовсе запирали ставни, хотя летняя ночь была очень короткая. Изба Алфея стояла на отшибе у Чёрного оврага, которую прикрывали от людских глаз деревья кривые да колченогие, что тянули свои сухие ветви, пытаясь загородить избу от яркого солнечного света. Не любил колдун яркий свет. Всё в темноте находился.
В ту осень пропала Алёнка, дочка пасечника Степана. Не то чтобы красавица писаная была, но ладная, с косой русой до пояса и глазами синими, будто васильки. Пасечник — мужик могучий — не стерпел, схватил вилы и пошёл к Алфею. Бабы в ужасе высыпали на улицу, мужики крестились, но никто не остановил Степана. Авось и правда порешит колдуна проклятого.
Вышел Алфей на крыльцо: статный, чернявый, с горящими глазами из-под чёрных бровей. Усмехнулся недобрым смехом.
— Ты, Степан, вилы-то убери, — говорит он голосом елейным, от которого на голове волосы дыбом поднимаются.
— Алёнка твоя сама пришла, в ноги мне кинулась. Счастья хотела подле меня, да красоты вечной. Я и дал.
Взревел Степан, замахнулся вилами, да рука так и повисла плетью. Сила из него ушла, словно её и не было. Степан мычит, а пошевелиться не может. Алфей засмеялся, повернулся и ушёл в избу. Дверь сама за ним захлопнулась.
Вернулся Степан домой сам не свой, а к вечеру слёг. А через три дня помер, почернел весь, словно обгорелая головешка.
Народ пуще прежнего заволновался, детишек на улицу не пускали, девки и вовсе взаперти сидели. Ворота запирали на дубовые засовы.
А по ночам даже собаки боялись лишний раз залаять, лежали, уткнув морды в лапы, и только вздрагивали, когда из Чёрного оврага доносился страшный вой.
Шло время, и начал колдун замечать странности, происходившие с ним. Проснётся утром, а на подушке волос седой. Идёт к зеркалу, а оттуда на него глядит не прежний удалой колдун, а старик с глубокими морщинами.
— Что за чертовщина? — крикнул он, глядя в зеркало. — Я же силу получил! Вечную силу!
— Силу, — ответил ему на ухо знакомый скрипучий голос. Из зеркала на него смотрела тьма. Она извивалась, словно дым, в зеркальной глади. — А про возраст ты забыл спросить. Сила силой, а годы берут своё. Только теперь ты не только стареешь, Алфей, ты с каждым днём приближаешься к такому дню, когда я приду за своим должком.
Закричал колдун, завыл и понял тогда, что не просто душу продал — он годы жизни своей продал. Страх навалился на него со страшной силой. Кинулся Алфей к книге, хотел найти обратное заклинание. Но книга рассыпалась у него в руках в пух и прах. Кинулся он к тьме взывать, но молчала тьма в зеркальном омуте. Выл и стенал колдун по ночам, пугая всю деревню.
Вот тогда и вспомнил Алфей деда Арефу. Вспомнил, как тот говорил: — Сила она как вода в кулаке: не удержишь — просочится. А в ладони удержишь, только когда пьёшь. Когда жажда мучает. Ты, Алфейка, не кулак сжимай, а ладонь раскрой.
Поздно понял колдун мудрость дедовскую. Сидел он на крыльце и смотрел на деревню, которая трепетала перед ним, и чувствовал, как силы уходят из него с каждым ударом сердца. А из тёмного угла слышится жуткий шёпот:
— Скоро, Алфей, скоро... Пришло время платить по счетам.
Макаровна замолчала, будто провалилась в то страшное время.
— Ну а дальше-то что? — спросила Катерина, нарушив тишину.
Макаровна вздрогнула и продолжила.
...И пошла по деревне молва, мол, что видели люди, как загорелась сама по себе его изба синим пламенем и выл оттуда кто-то таким нечеловеческим голосом до самого рассвета. А к утру от избы одни головешки остались, и нашли среди них люди старый дедовский туесок, а в нём записку, написанную дрожащей рукой: «Не берите, люди, силу, что не по росту. Не продавайте душу за власть, потому как себе дороже выйдет. Прости меня, дед Арефа, не послушался я твоих слов...»
С тех пор обходят люди то место стороной, где изба колдуна стояла. Даже днём там иногда слышатся стоны, а в полнолуние появляется над пепелищем призрак страшный: то ли человек, то ли тень — и воет, воет на луну, прося пощады у тьмы, которая не ведает пощады.
Все сидели молча, никто не проронил ни слова. История, рассказанная Макаровной, потрясла каждого.
— Да к чему это я вам рассказала? — встрепенулась Макаровна. — Вот память... Ну ладно, вспомню — скажу.
Дед Сафрон тяжело поднялся с лавки:
— Ладно, я пошёл к плотнику, а ты, Петя, иди к Митричу, узнай, когда тело отдадут? Надо скорее его предать земле и ритуал провести. Негоже хорошему человеку покойным бродить, — печально сказал старик.
Полинка вздрогнула и теснее прижалась к Макаровне.
— Страшно мне, — прошептала она.
— А чего тебе страшно? Теперь уже убивцы, что на вас с топором шли, сами мёртвые лежат.
— Я Витю боюсь, как вспомню его голову отруб...
— Ну всё, всё, детка, перестань, не нужно вспоминать, — перебила её Макаровна.
Татьянка сидела и в упор смотрела на Полинку.
— Бабушка сказала: не надо было из деревни уходить, надо было остаться, тогда Виктор был бы живой. А то, что она наказала обидчиков, нисколько не жалеет. А ты, Полинка, не плачь, я всегда рядом буду, не дам вас с Дашуткой в обиду, — повторяла Татьянка слова покойной Дорофеи.
— А Дашутку береги, знатная из неё ведуница выйдет, — напоследок сказала старуха.
— А Алфея она знает, бродит он неприкаянным, воет, кричит, страшно смотреть, но это его наказание за содеянное, — передала Татьянка слова старухи.
***
Виктора предали земле на вторые сутки. Гроб опускали под заунывную песню ветра в голых ветвях кладбищенских берёз. Полинка стояла рядом с Макаровной и горько рыдала. Старушка как могла поддерживала молодую вдову. Рядом стояла Катерина, бледная и испуганная. Татьянку она не взяла с собой, оставила дома, хотя девочка хотела идти.
— Зачем ты пойдёшь на кладбище? Пойми, доченька, это зрелище не для ребёнка, — отговаривала она Татьянку.
— Ладно, мамочка, но ночью мне придётся пойти на кладбище вместе с дедушкой и бабушкой. Нужно упокоить мужа Полинки, не то так и будет бродить по ночам, пугать народ, — обыденно сказала девочка.
— Танечка, что ты такое говоришь? — передёрнула плечами Катерина.
***
Ночь наступила, окутав землю непроницаемым покрывалом тишины. Три фигуры пробирались в темноте на деревенский погост. Макаровна, крепко держа за руку Татьянку, шла впереди, замыкал шествие дед Сафрон, то и дело сплёвывая через левое плечо и бормоча что-то себе под нос.
Луна, словно нехотя, выглядывала из-за рваных туч, на мгновение заливая кладбищенские кресты мёртвым серебряным светом, и тотчас пряталась, будто пугалась того, что происходит внизу. Тропинка, петляющая между старыми могилами, едва угадывалась в темноте. Макаровна шла, выискивая могилу, где днём схоронили Виктора.
— Ты гляди, Макаровна, не перемудри. Место тут нечистое. Вот под той плитой, — он махнул в сторону заросшего бурьяном холмика, — упырь лежит Авдей. Сам неупокойный, а тута мы со своей кудесёй.
— Не говори под руку, Сафрон, — оборвала его старушка. — Авдей при своей могиле и останется, если его не кликать. А мы кликать не станем. Нам нужен тот, кого схоронили сегодня. Да где же его могила? Как замстило, — шептала старушка, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте.
Татьянке стало совсем жутко. Она чувствовала, слышала, как тяжело Авдею под плитой. Как зовёт он её. Девочка поёжилась и закрыла уши ладошками. Наконец в темноте они обнаружили свежий холмик земли.
— Всё, пришли, — сказала Макаровна и достала холщовый мешочек, вынула оттуда горсть сухой травы и горсть чёрной соли.
— Танюша, стань сюда, где креста нету, лицом к закату и молчи, детка. Чтобы ни почудилось, чтобы ни увидела — молчи и не крестись. Поняла?
Девочка, трясясь от страха, подчинилась. Ноги её утопали в сырой земле. Вокруг в непроглядной мгле чудились шепотки и шорохи. Макаровна разложила на могильном холмике траву, посыпала солью и чиркнула спичками. Трава вспыхнула неестественно синим, почти невидимым пламенем. Дым от неё потянуло не вверх, а на Татьянку.
Девочку обдало ледяным холодом, у неё перехватило дыхание.
— Чужим горем пришёл, чужим страхом кормишься, — заговорила Макаровна нараспев, глядя на огонь.
Вдруг огонь в костерке погас, будто его затушили невидимой рукой. Тишина стала звенящей, тяжёлой. А потом из самой глубины леса, оттуда, где чернела непролазная чащоба, донёсся протяжный, тоскливый волчий вой. Но Татьянка знала: это не волк, это пострашнее волка, с которым им предстоит ещё встретиться. Тут земля под её ногами дрогнула. Из могилы Виктора, из самой её середины, показалась рука, худая, серая, со скрюченными пальцами. Она шарила по земле, будто ища что-то. Дед Сафрон охнул и попятился. А Макаровна не растерялась, шагнула вперёд и, достав из-за пазухи большой ржавый гвоздь, резко воткнула его в то место, откуда показалась рука. Воздух разрезал дикий, нечеловеческий визг. Рука дёрнулась и стала исчезать туда, откуда появилась. Макаровна выдохнула и вытерла пот со лба.
— Всё. Больше он не побеспокоит. Упокоился. Пошли отсюда, пока не расцвело, да не оглядывайтесь.
Они пошли прочь с погоста, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, ноги путались в траве. И только когда деревенские огни показались впереди, а петухи, почуяв скорый рассвет, запели свои петушиные песни, дед Сафрон позволил себе перевести дух...
Продолжение следует...
Спасибо , что прочитали главу до конца.
Дорогие друзья, спешу отблагодарить Вас за донаты и прекрасные комментарии. Спасибо Вам огромное, я не перестаю повторять слова благодарности. Вы пишите такие теплые комментарии, читаю и радуюсь. Все таки у меня на канале душевные люди. Спасибо Вам каждому в отдельности. С искренним уважением Ваш Дракон.