Не родись красивой 140
Попался мальчишка — Пашка. Худой, остриженный неровно, с испуганными, затравленными глазами. Пока помогал разгружать зерно в поле, ухитрился насыпать себе в карман целую пригоршню. Не горсть даже — почти целый карман. Наголодался так, что не устоял от соблазна. Дома кроме него у отца с матерью было ещё восемь человек детей. Целая голодная орава.
Пришлось собирать весь колхоз и устраивать суд.
Кондрат понимал, что спускать такое нельзя.
Если спустить — другие тоже решат, что можно брать колхозное добро. Голод один у всех. У каждого найдётся своя правда, своё оправдание. И тогда порядок рассыплется в одночасье. Но если отправить дело дальше —значит, отдать его машине, которая не станет разбирать, кто он: вор по злому умыслу или голодный пацан, у которого дома еще восемь голодных детских ртов?
Кондрат впервые за всё это время пожалел, что нет сейчас прилюдной порки.
Выпороть бы этого пацанёнка, чтобы запомнил на всю жизнь. Выпороть при всех, чтоб и ему наука, и другим страх. Да и дело с концом. Без бумаг, без районного суда, без этапа, за которым уже начиналась почти верная погибель..
Но такой власти у Кондрата не было. И оттого тяжесть решения давила ещё сильнее.
И всё же в своем отчете Кондрат об этом случае особо распространяться не стал. Обозначил сухо, без лишних подробностей, обнаруженный факт. При этом на год снизил мальцу возраст.
Это было то немногое, что он мог сделать.
Кирилл Семёнович за это дело уцепился сразу. У него был тот цепкий, недоверчивый ум, который мгновенно выделял из череды хозяйственных забот всё, что пахло нарушением порядка. Он умел слушать не только слова, но и то, как они говорились.
— Мы его уже пропесочили, как следует. Отец и вовсе выпорол мальчишку так, что он неделю с лавки не вставал, — говорил Кондрат.
Слова звучали просто, почти грубовато. Кондрат хотел этим деревенским, тяжёлым словом снять с дела его опасную остроту, перевести всё в разряд уже свершившегося наказания.
Кирилл Семёнович согласно кивнул, ничего не ответил.
Он вообще умел молчать так, что это молчание значило больше любого замечания. В этой тишине всегда было что-то настораживающее, будто за внешним спокойствием шла своя, скрытая работа мысли. На этот раз Кирилл Семёнович будто почувствовал , что Кондрат мальчишку защищает. Потому решил оставить так, как есть. Кирилл Семёнович Кондрату доверял. Его работой был доволен.
Это чувствовалось не по похвалам — Кирилл Семёнович не был человеком щедрым на лишние слова, — а по самому отношению. Кондрат уже давно стал для него одним из самых надёжных и серьёзных уполномоченных в районе. Не из тех, кто суетится, любит громкие доклады и пустое усердие, а из тех, на кого можно положиться по-настоящему. Всё, за что Кондрат брался, он доводил до конца. Не бросал на полдороге, не застревал в мелочах. В нём была та внутренняя жёсткость и собранность, которая внушала доверие.
Кирилл Семёнович ничего не забывал и умел делать выводы. Вот и сейчас он помнил, как в конце зимы Кондрат просил отпуск. Просил сдержанно, без лишних объяснений, но всё же просил. Тогда ему было сделано замечание, и после этого Кондрат больше о своём отпуске даже не заикался. Словно разом вычеркнул личное, отодвинул куда-то в сторону всё, что касалось его самого. Не спорил, не напоминал, не искал удобного часа вернуться к разговору. Просто работал.
И этим молчанием, этим упорным, безоговорочным подчинением он, пожалуй, сказал о себе больше, чем мог бы сказать словами. Подтверждал делами, что задачи партии для него важнее всего. Что он не из тех, кто в тяжёлое время станет думать прежде о собственном удобстве. Что способен перешагнуть через себя, через усталость, через личную боль, если того требует общее дело.
Такие люди, как Кондрат, были особенно ценны: не шумные, не лукавые, не случайные, а крепкие, деловые, с тем суровым внутренним стержнем, который не ломается от первого нажима.
Кондрат тоже помнил об отпуске. И о причине заполучить свободные дни. Среди всех дел, разъездов, разговоров, распоряжений он ни на минуту не забывал об Ольге. Эта мысль жила в нём постоянно — не как светлая память, не как тихая привязанность, а как тяжёлая, мучительная рана, которую нельзя ни залечить, ни забыть.
Она изматывала его. Даже в смертельной усталости он думал о ней. И оттого порой казалось, что это не любовь, а кара. Наказание, которого он сам с себя снять не мог. Кондрат и сам был не рад тому, что чужая жена заняла его мысли, вытесняя все остальные, въелась в душу так глубоко, что ни работа, ни время, ни суровая жизнь не сумели её оттуда выжечь.
Иногда он спорил сам с собой.
Одни мысли говорили, что да, она чужая. Жена его брата. Но разве этим всё кончается? Разве можно отвернуться только потому, что по закону и по людскому счёту она не его? – тут же вторили вторые. Николай ничем помочь ей не может. Брат, который где-то далеко, в своей службе, в своей бесправной подневольности, оторван от дома и от своей семьи не меньше, чем Ольга — от всякой защиты.
Кондрат знал, что конвойное отделение Степанчука с середины дороги отправилось назад в Сибирь сопровождать состав с осуждёнными. И когда явится Николай домой, было непонятно. Практика показывала одно: очень часто конвойных оставляли на конечном пункте. Служивых там всегда не хватало. Страна разрасталась не только стройками, заводами и колхозами — всё больше и больше обнаруживалось в ней врагов, которых следовало изолировать от общества. Людей увозили, сопровождали, передавали, перевозили дальше. Николай мог застрять в этой службе надолго.
Кондрат убеждал себя, что помогает не Ольге, а брату. Не своей любви служит, а чужой семье. Что здесь нет никакого личного умысла, никакой корысти сердца — одна только обязанность, один только долг перед родной кровью. Ему хотелось верить в это. Хотелось держаться за эту мысль, как за единственное оправдание, которое ещё позволяло смотреть на самого себя без отвращения.
Но сердце было упрямее рассудка.
Когда оно ёкало от одного воспоминания о девушке, тогда становилось ясно: он обманывает себя. И как ни тяжело было признать, Кондрат понимал, что до сих пор не может забыть Ольгу.
Не сумел вытравить её из души ни разлукой, ни злостью. Мысли о ней не отпускали его. Они жили в нём глубоко, скрыто, но неотвязно, как живёт в человеке тайная боль, о которой нельзя говорить вслух, но с которой он просыпается и засыпает.
И теперь, как бы он ни прятался за словами о долге, о брате, о помощи семье, правда оставалась правдой: ради Ольги он был готов пожертвовать многим. Всем. Не потому, что считал себя вправе на неё, а потому, что иначе уже не мог.
Бывая в районе, Кондрат виделся с Матвеем. Всякий раз в глубине души поднималась одна и та же глухая, почти болезненная надежда: вдруг хоть сегодня найдётся какая-нибудь весть, хоть одна ниточка, случайное слово, за которое можно будет ухватиться и что то узнать об Оле. Но Матвей больше порадовать ничем не мог. Про Ольгу он ничего не знал. Всё, что можно было узнать, уже было узнано, и дальше перед Кондратом опять вставала одна и та же стена — немая, глухая, безответная.
От этого на душе делалось ещё тяжелее.
Его тянуло в далёкий город, где жила она, где, быть может, решалась её судьба, где можно было бы хоть что-то увидеть своими глазами, услышать, понять про её жизнь. Эта тяга порой становилась почти нестерпимой. Казалось, ещё немного — и он бросит всё, сорвётся, поедет, не думая ни о службе, ни о последствиях. Но стоило только холодно прикинуть путь, как рассудок снова брал верх.
Он осознавал: отпуска в несколько дней ему не хватит.
Одна только дорога до Перми могла занять неделю, а то и больше. Плюс время на поиски. Да ещё - вернуться назад. Значит, речь шла не о нескольких днях, а о целом месяце. А кто же даст ему месяц? Кто отпустит, когда каждый миг требовал глаз, рук, присутствия? Никто.
Кондрат понимал это слишком хорошо.
И потому, сцепив зубы, ждал.
Ждал какого-то подходящего случая, сам не зная толком, что это за случай и откуда он может взяться.
Продолжение.