— Ир, ну ты чего? — сказала Маша, смеясь в трубку. — Я просто заехала к вам, Дима был дома, мы попили чай, всё. Ты что, ревнуешь к подруге?
— Нет, — сказала я. — Не ревную.
— Ну и правильно. Глупости какие.
— Маш, — сказала я. — А ты зачем приезжала? Ты же недавно у нас была.
— Ну... недавно. Месяц назад, наверное.
Пауза. Совсем короткая. Но я её услышала.
— Ир, вообще-то ты странная сегодня. Устала, наверное? — Голос стал чуть другим. Чуть более лёгким. Так говорят, когда уводят разговор в сторону. — Слушай, я тебе потом перезвоню, хорошо? Я за рулём.
— Хорошо, — сказала я. — Перезвони.
Она не перезвонила.
Мы с Машей дружили двадцать два года. С первого класса — соседние парты, соседние дома, соседние судьбы. Она была на моей свадьбе свидетелем. Я была на её. Она поддерживала меня , когда у меня случился выкидыш на третьем месяце. Я была с ней рядом , когда от неё ушёл Антон.
Двадцать два года.
Я знала её родителей по именам. Она знала, как я пью кофе — без сахара, с молоком, обязательно горячий.
Я думала, что знаю её. Оказывается, нет.
Первый раз я почувствовала что-то не то в феврале.
Маша приехала на мой день рождения с букетом — красивым, дорогим, явно не на бегу купленным. Дима увидел букет и сказал:
— Ого, как красиво. Где брала?
— В том цветочном на Садовой, — ответила Маша. Быстро ответила. Не думая.
Я посмотрела на мужа.
Садовая. Он знал, где она берёт цветы. Откуда?
Я убрала это в дальний угол своей души. Налила всем вина. День рождения продолжился.
Но что-то осталось. Как заноза — маленькая, почти незаметная. Но она есть.
Второй раз — в марте.
Мы с Машей договорились встретиться в кафе. Она опоздала на двадцать минут — прибежала, раскрасневшаяся, с телефоном в руке.
— Прости, прости, пробки, — затараторила она, садясь.
— Откуда ты ехала? — спросила я.
— С работы.
— Ты же работаешь в двух кварталах отсюда.
Она убрала телефон. Посмотрела на меня.
— Задержалась на встрече. За городом. Ирка, ну что за допрос, а?
— Не допрос, — сказала я. — Просто спросила.
Мы пили кофе. Говорили о чём-то — о её маме, о моей работе, о каком-то сериале. Всё как всегда.
Только она ни разу не спросила про Диму. Обычно она всегда спрашивала.
Улику я нашла случайно.
Это была суббота, Дима уехал за город — так он сказал, к другу Лёхе на дачу. Я разбирала куртки в прихожей — хотела сдать в химчистку. В кармане его куртки нашла чек. Кофейня. Пятница, шестнадцать тридцать. Два латте и чизкейк.
Дима не ест чизкейк. Никогда. У него непереносимость лактозы.
Я стояла с этим чеком и смотрела на него долго. Потом вспомнила — в пятницу Маша прислала мне голосовое: «Ирк, не могу говорить, я на встрече, напишу вечером». Вечером ,конечно же ,она не написала.
Я открыла её страницу в соцсети. Полистала фото. Вот она выложила закат. Подпись: «Хорошие пятницы бывают». И я увидела — ту улицу , где та кофейня.
Два латте.
Чизкейк явно— не для Димы. Для неё.
Я положила чек обратно в карман куртки. Повесила куртку на место. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила стакан. Налила второй.
Тем не менее,я не кинулась ей звонить. Не устроила Диме сцену.
Я просто стала наблюдать.
Это страшное занятие — следить за людьми, которых любишь, и искать доказательства того, во что не хочешь верить. Ты замечаешь всё. Как он берёт телефон и выходит в коридор. Как она при тебе ни разу не упоминает его имя — хотя раньше упоминала легко, между делом. Как они оба смотрят чуть в сторону, когда вы все трое в одной комнате..
Однажды я спросила её прямо в лоб,когда мы сидели у неё дома, пили вино. Всё как всегда — диван, плед, её кот Василий на моих ногах. Двадцать два года таких вечеров.
— Маша...
— Что случилось ?— Она смотрела в бокал.
— Ты встречаешься с моим мужем?
Тишина.
Не долгая — секунды три. Но за эти три секунды я увидела всё. Как она не удивилась. Как не сказала «что?» или «в смысле?». Как просто — опустила глаза.
— Ира, — сказала она тихо.
— Не надо «Ира», — сказала я. — Просто скажи мне правду. Один раз в жизни — просто правду...
Она поставила бокал на стол. Подняла глаза.
— Да ,это правда! Как то всё само собой случилось. Я не планировала. Ир, я клянусь тебе, я не...
— Сколько? — перебила я.
— Что сколько ?
— Сколько по времени вы вместе?
Она молчала.
— Ну сколько времени?!
— Год, — сказала она. Совсем тихо. — Примерно год.
Я не плакала. Не кричала. Не бросила в неё бокал — хотя рука дёрнулась, не скрою.
Я встала. Взяла сумку. Василий спрыгнул с дивана и посмотрел на меня с укором — он всегда так смотрит, когда я ухожу.
— Ира, — сказала Маша. — Подожди. Пожалуйста.
Я остановилась у двери. Не обернулась.
— Ты моя лучшая подруга, — сказала я. — Была. Двадцать два года.
— Ира...
— Ты держала меня за руку, когда я потеряла ребёнка.
— Ира, прости меня. Я прошу тебя...
— Не надо, — сказала я. — Не сейчас. Мне надо идти.
Я вышла. Дверь закрылась за мной — тихо, без хлопка. Я спустилась по лестнице. Вышла на улицу.
Был май. Тёплый, почти летний вечер. Люди шли мимо — куда-то спешили, смеялись, говорили по телефону. Обычная жизнь обычного вечера.
А у меня только что не стало лучшей подруги.
С Димой разговор был дома. Я сидела на кухне в темноте. Не специально в темноте — просто не включала свет. Сидела и думала.
Он включил свет. Увидел моё лицо.
— Ира...
— Садись, — сказала я.
Он сел.
— Я знаю про Машу, — прошелестела я. — она сказала, что вы вместе год .Это правда?
Он не отрицал. Это я ему засчитала — не стал делать вид, не стал врать.
— Правда, — сказал он.
— Почему?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я не знаю, Ир. Честно — не знаю. Это не значит, что ты плохая. Это не значит, что я тебя не люблю. Просто... случилось.
— Просто случилось, — повторила я. — Вы оба мне так и говорите. Просто случилось. Год — это не «случилось», Дима. Год — это выбор. Каждый день — выбор.
Он смотрел на стол.
— Я знаю, — сказал он тихо.
— Ты знаешь, — согласилась я. — Очень хорошо.
Мы разошлись. Не сразу — был месяц тяжёлого молчания в одной квартире, был разговор с психологом, была ночь, когда я плакала так, что под утро не могла открыть глаза. Но — разошлись.
С Машей я не разговаривала восемь месяцев. Она писала — сначала часто, потом реже. Я читала. Не отвечала.
Однажды пришло голосовое. Я долго смотрела на него — включить или удалить. Включила.
Она плакала. Говорила что-то про то, что нет ей оправдания, что она понимает, что не просит простить — просит только знать, что я жива и у меня всё нормально.
Я написала одно слово: «Нормально».
Она ответила: «Спасибо».
На этом всё.
Прошёл год.
Недавно я встретила её у метро. Случайно — она шла навстречу, я её узнала за полквартала. Маша тоже увидела меня. Остановилась.
Мы стояли в двух метрах друг от друга. Вокруг шли люди. Май, снова май — как будто всё специально.
— Привет, — сказала она. Тихо.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я. — Работаю. Переехала. Всё нормально.
— Хорошо, — она кивнула. — Это хорошо.
Мы помолчали. Странное молчание — не злое, не тёплое. Просто двое людей, которые когда-то знали друг друга лучше всех на свете, а теперь стоят и не знают, что говорить.
— Ир, — сказала она. — Я каждый день...
— Маш, — перебила я. — Не надо. Правда.
Она кивнула. Поняла.
— Ладно, — сказала она.
— Ладно.
Мы разошлись. Она в одну сторону, я в другую.
Я не оборачивалась. Не знаю, обернулась ли она.