А душа Марфы была где-то далеко в забытье, там где хорошо и спокойно, и где ничего не болит и вдруг услышала до боли знакомый голос, который звал её, вытягивал из этого зыбкого забытья...
Она не хотела возвращаться. Она устала. Устала страдать. Устала бояться. Устала быть битой...
Глава 14
Начало здесь:
Где-то далеко лязгнули сцепки, засвистел паровоз, отходя от станции. Её паровоз. Единственная надежда добраться до дочки.
— Нет... — прошептала Марфа разбитыми губами. — Не уходи... Подожди...
Она попыталась подняться, но руки разъезжались в грязи, ноги не слушались. Она упала лицом вниз и зарыдала — отчаянно, безнадежно, как ребенок.
— Господи, — всхлипывала она. — За что? Я же только доченьку свою найти хотела... Только ее...
Никто не ответил. Только ветер шумел в придорожных кустах, только где-то далеко затихал стук колес уходящего паровоза.
Марфа закрыла глаза. Сил не осталось совсем. Ни идти, ни ползти, а звать на помощь она боялась.
Теряла сознание, потом приходила в себя и тихо плакала:
— Прости меня, доченька. Не нашла я тебя. Прости и ты, Степан. Видать уж не свидимся... Не судьба...
Холод пробирался под мокрую одежду. Грязь застывала на руках и лице коркой. Снова сознание угасало, унося ее в темноту.
Сколько она пролежала в придорожной канаве — не помнила. Время потеряло всякий смысл. Была только боль, разливающаяся по всему телу, был холод, пробирающий до костей, и была темнота, в которую она проваливалась снова и снова.
Иногда сквозь мутное забытье пробивались звуки: ветер шумит в кустах, где-то далеко лает собака, проезжает телега по дороге. Марфа пыталась открыть глаза, позвать на помощь, но голос не слушался, веки были тяжелыми, как камни.
«Здесь и умру», — думала она в эти короткие мгновения просветления. — «Здесь и умру. Никто не найдет. Никто не похоронит. Сгнию в канаве, как бродячая собака».
И снова проваливалась в темноту.
И в этой темноте, на самом краю, она услышала шаги. Кто-то шел по насыпи, тяжело ступая по шпалам. Торопливые шаги приближались.
Но сил на страх и тем более на сопротивление у неё совсем не осталось... Она снова потеряла сознание....
*****
В эту ночь Степан совсем не мог спать, места себе не находил, совсем как тогда, когда нашёл Аннушку в вагоне. Вот и сегодня. Время заполночь, а он не может глаз сомкнуть. Мысли такие в голове, что хоть вставай и беги не знамо в какую сторону...
Дочка тоже крутилась, вертелась, хныкала, звала кого-то, кое-как уснула измучившись.
Степан с боку на бок переворачивался и всё не мог себе места найти. Вроде как вскинется, будто зовёт его кто-то, прислушается - нет никого. После полуночи только глаза смежил, вдруг снится Матрёна, да так явственно, будто тут она в избе. Подошла к нему и за плечо трясёт, мол вставай, ты чего разлёгся? Судьбу свою пролежишь!
— Какую судьбу? — не понимает Степан.
— Вставай говорю! И иди!— Матрёна так больно об лоб костяшками пальцев ткнула, что Степан на кровати вскочил и по сторонам озирается.
А изба пустая, в ней нет никого, кроме него и Аннушки. Но сердце у Степана забилось часто-часто... Не просто так Матрёна приснилась и идти куда он вроде как и не занет, но чувствует, ноги сами несут.
Подоткнул он под бочок Аннушки свёрнутое одеяло, чтоб та не скатилась с кровати, сорвал куртку с гвоздя, фуражку, сапоги натянул и выскользнул бесшумно в сени.
Выскочил во двор, а душа так и тянет в сторону станции. И поспешил туда Степан как можно быстрее, чуть ли ни бегом: может снова в вагоне его судьба ждёт, как Аннушка. Матрёна ему тогда подсказала и сейчас, даже с того света знак дала.
Станция была пустой, кое-где сидели на узлах полусонные пассажиры. Да и паровозов тоже не было. Степан растерянно остановился, не зная, что дальше делать. И вдруг услышал краем уха разговор двух жандармов, которые переговаривались между собой стоя у столба с часами:
— Совсем бабы стыд потеряли! Распустились! — говорил усатый жандарм. — Разъезжают себе куда хотят! Законы им не писаны!
— Да какая это баба? — гыкнул тот, что помоложе. — Бродяжка поди, без кола и двора, побирушка.
Усатый с сомнением покачал головой:
—Надо было всё-таки в участок её оттащить. Вдруг действительно от мужа сбежала?
—Пойди разберись, откуда едет. —отмахнулся молодой. — Пусть тогда получше за своей бабой смотрел бы этот муж. А если б в участок оттащили, проблем не обобрались с ней. Куда её потом девать? Пусть уж лучше в канаве сгинет, туда ей и дорога!
Сердце ёкнуло у Степана и он побежал по той самой улице обратно, по которой тогда Аннушку со станции уносил, она шла как раз вдоль железнодорожного полотна, и отделяла её от дороги та самая канава, о которой говорили жандармы.
Потихоньку занимался рассвет.
Первые солнечные лучи робко окрасили небосвод в серый цвет.
Степан вглядывался в канаву до боли в глазах.
И вдруг!
Кочка, какая-то странная, чуть ли не на дне канавы, в самой грязной жиже. Глаз тут же за неё зацепился. Степан спрыгнул в канаву, поскользнулся, чуть не упал, и быстрее туда. Тут, внизу, он уже точно понял, что это не кочка, это человек. И тут у него ёкнуло сердце: старенький зипун, до боли знакомый, в котором Марфа по осени прибегала к нему в лес...
Ошибиться он не мог.
А Марфа слышала как торопливые шаги приближались, но потом снова потеряла сознание.
Степан подбежал и упал перед ней на колени.
— Марфа! Марфушенька! — он обхватил её голову руками и осторожно положил себе колени. — Очнись, любимая моя! Очнись!
Степан завыл в голос раскачиваясь из стороны в сторону, как раненый зверь.
*****
А душа Марфы была где-то далеко в забытье, там где хорошо и спокойно, и где ничего не болит и вдруг услышала до боли знакомый голос, который звал её, вытягивал из этого зыбкого забытья...
Она не хотела возвращаться. Она устала. Устала страдать. Устала бояться. Устала быть битой...
"Это всё обман..." — простонало слабое сознание. — "Степана здесь не может быть..."
Но она всё-таки очнулась оттого, что кто-то трогает её лицо. Легко, осторожно, будто боясь сделать больно. Пальцы вытирали кровь с разбитой губы, убирали грязь со щек.
Марфа с трудом разлепила веки.
Надо ней склонился чей-то силуэт — темный на фоне серого, предрассветного неба. Лица не разглядеть, только очертания головы, плеч, рук, которые так бережно касались ее.
Сознание метнулось испугом: она хотела закричать, отшатнуться — вдруг это снова жандармы, вдруг вернулись добить? Но сил не было даже на то, чтобы пошевелиться.
— Тихо, тихо, — услышала она знакомый голос. — Не бойся, любимая, это я.
Тот самый голос: тихий, ласковый, успокаивающий, и такой родной, что сердце пропустило удар.
Она слышала этот голос три года назад. У костра в лесу, когда он шептал ей ласковые слова. В шалаше, когда они лежали, обнявшись, под звездами. В ту последнюю ночь перед облавой, когда он обещал вернуться.
Этот голос снился ей почти каждую ночь все эти невыносимо долгие от страданий и боли годы. Звал, манил, обещал, что все будет хорошо.
— Степан... — прошептала она одними губами, не веря, боясь, что это сон, что сейчас видение исчезнет, растворится в темноте.
Но видение не исчезло. Руки подхватили ее, прижали к груди так крепко, так надежно, как никто и никогда не прижимал за всё это время. Тепло — родное, забытое, такое желанное — разлилось по телу.
— Марфушенька... — голос Степана дрожал, срывался от слёз. — Живая. Господи, живая. Я нашел тебя. Нашел.
Она чувствовала, как он гладит ее по спине, по волосам, как прижимается губами к ее лбу, к щекам, к рукам. Слышала, как колотится его сердце — часто-часто, испуганно-радостно.
— Степан... — повторила она, и слезы хлынули из глаз. — Ты живой... Ты здесь... Я думала... думала, ты погиб...
— Живой, родная. Живой. Я здесь. Я с тобой. Больше никогда не отпущу.
Он баюкал ее в своих руках, как маленькую, и Марфа чувствовала, как по ее щекам текут не только ее слезы, но и его.
— Как ты меня нашел? — прошептала она, когда смогла говорить.
— Побежал ночью на станцию, не знаю почему, душа позвала. — ответил он, не выпуская ее из объятий. — А там жандармы похвалялись: «Бродяжку одну выкинули, подыхай, мол, в канаве». Сердце так и ёкнуло. Я бегом сюда. Искать. И нашел.
— Ты меня спас... — прошептала Марфа.
— Как ты когда-то спасла меня в лесу. — ответил Степан. — На всю жизнь теперь мы вместе. Ты моя. Моя жена перед Богом. Еще с тех пор. Никому не отдам.
Марфа прижалась к нему, вдыхая родной запах — лес, дым, и еще что-то, что помнилось всем существом. Годы ада закончились. Ожидания закончились. Она наконец-то в его руках.
— Степан... — прошептала она и снова заплакала. — Дочка наша... Я не сберегла. Не смогла. Прости...
Он замер на мгновение. Потом отстранился чуть-чуть, заглянул в глаза. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила и любила.
— Я её нашел, Марфушенька. Нашел. И вырастил. Она дома. Ждет нас.
У Марфы перехватило дыхание.
— Жива? — выдохнула она. — Наша дочка жива?
— Жива, — кивнул Степан. — Красавица. Ангелочек с твоими глазами. Большенькая уже. Аннушкой зовут. Я её в поезде нашел, в сене, в твоем платке синем, с красными маками... Я сразу понял — наша доченька.
Марфа зарыдала — громко, не стесняясь. Это были слезы радости, слезы облегчения, слезы благодарности.
— Господи, спасибо Тебе, — шептала она сквозь рыдания. — Спасибо...
Продолжение следует...